– Ну, так чего делать станем, казаки? – кашлянув, спросил Серьга. Тут же спохватился, вспомнив, что ныне оказался за старшего, повысил голос: – Ондрейко, хватит дурить! Все знают, ты у нас пловец лучший, какой жребий? Ты пойдешь, я пойду и Коська Сиверов. Первый раз, что ли? Неча по-глупому рисковать. Простудишься – вылечим.
– Пробраться-то проберемся, – фыркнул кормчий. – А луки как пронесем? Без лука дозорного быстро не снять, тревогу поднимет. Не сосну же рубить! Долго будет и шумно изрядно. Пока свалим, уж и подмога прибежать успеет.
– Над собой пронести?
– Заметят… – из-за спины мужа буркнула юная шаманка.
– Так это… Камышами колчан обвязать, ряской облепить, лопухов наляпать.
– Заметят…
– И то верно. – Ондрейко Усов согласился с голосом из-за спины Матвея. – Колчан – он полсажени в длину, да и ширины изрядной. Коли такой куст камыша супротив течения поплывет, попробуй его не заметить! Да мало нам одного, три нужны. Мочить нельзя, все время над головой держать придется.
Чуть где оступился, не удержался, – в воду упадет, плеск будет.
– А если ночью?
– Так все едино на одной руке держать, другой грести, зубами за камыши цепляться. Мучение одно, а толку мало. Плеск ночью еще сильнее слышен будет.
– Хитро придумали, язычники… – загрустили казаки.
– Что, Кондрат, не выходит без умишки бабьего управиться? – высунулась из-за Матвея девушка.
Казаки рассмеялись, Чугреев возмутился:
– Да уйми же ты ее, Серьга!
– Погодь, десятник, не шуми, – улыбаясь, остановил его Ганс Штраубе.
– Мыслю я, знает хитрая знахарка наша, как загадку эту расколоть.
– Пусть Кондрат спросит, тогда скажу. – Митаюки упрямо сжала губы.
– Матвей, ты чего бабе своей позволяешь?!
– Ну, тогда я пошла отсюда!
– Тьфу, вздорная баба! Обойдемся!
– Кондрат! Матвей! Знахарка!
Казаки заспорили. Одни предлагали Серьге потребовать от жены послушания, другие уговаривали Чугреева смирить гордыню. Хотя, в общем, и те и другие полагали, что девка обиделась правильно.
Не для того она жизнью во вражьем логове рисковала, чтобы потом ее же еще и унижали.
– Дайте слово молвить, други! – неожиданно поднял руку Ганс Штраубе. Спор стал тише, и немец, приложив руку к груди, чуть поклонился девушке, уважительно произнес: – Очень прошу тебя, уважаемая знахарка, поведай нам, грешным, что ты там такое хитрое измыслила?
– У меня имя есть, – глянув на него исподлобья, буркнула шаманка.
– У тебя очень красивое имя: Митаюки-нэ.
