Может быть, от теплой шкуры, а может, время подошло – но на четвертый день Серьга проснулся и целый день находился в сознании. Его даже не пришлось поить из корца – он с удовольствием умял крупный кусок мяса, перешучиваясь с Волком по поводу того, что три дня не ел, стало быть, и порция должна теперь быть утроенная."
"А на следующий день у него начался жар. Кожа вокруг раны покраснела, мох, даже после замены, пах дурно, и Матвей опять начал впадать в беспамятство.
– Что? Как он? – по два-три раза на дню приходил Семенко, вставая рядом с юной шаманкой на колени, и Митаюки не знала что ответить.
В один из таких приходов Серьга оказался в сознании и схватил товарища за руку.
– Она хороша, правда? – тихо спросил он.
– Ты о чем?
– Митаюки… Я ведь вижу, она тебе нравится.
– А мне все девки нравятся, друже. Но ведь я на всех не кидаюсь!
– Дай слово, что позаботишься о ней, когда я преставлюсь.
– О чем ты думаешь, Матвей? Все хорошо с тобой будет, поднимешься!
– Мне говорить тяжко, Семенко.
Не спорь. Просто пообещай.
– Не беспокойся, друже. Не оставлю.
– Вот и хорошо, – с облегчением закрыл глаза Серьга и провалился в небытие.
Волк посидел еще немного, явно не зная, что говорить. Положил на пару мгновений руку юной шаманке на плечо – и ушел работать.
На острове казаки снова ставили крепость. Только теперь вместо частокола они возводили сплошную стену из связанных один с другим двойных срубов, засыпая внутрь каждого, с наружной стороны, песок вперемешку с галькой.
Кроме того, каждые пять-шесть венцов внутри клали поперечные бревна. Когда сверху на них наваливалась галька, то всей тяжестью давила вниз, прижимая венцы, не давая им подпрыгивать. Работа шла, понятно, куда медленнее, нежели в прошлый раз, и сам острог получался размером примерно в треть от первого. Однако было понятно, что в новую стену мог сколько угодно биться хоть яйцеголов, хоть троерог, хоть длинношей лупить своим тяжелым хвостом, – она даже не шелохнется.
Матвей же метался под шкурой, горел все жарче и в сознание больше не приходил.
– Неужели ты плачешь? – неожиданно спросила Митаюки казачка Елена.
– Откуда ты взялась, злобная Нине-пухуця? – устало спросила ее юная шаманка, вытирая лицо.
– Пришла. Давно. Ты совсем не смотришь окрест.
– Чего тебе нужно, черная шаманка? Ты почуяла смерть и примчалась на ее запах?
– Я люблю смерть, – согласилась лжеказачка. – Но почему ты плачешь? Это ведь просто грубый вонючий дикарь.
