Кое-чего за эти годы Савьер все же добился – теперь она могла перебить его или выразить несогласие, когда они оставались наедине. Зоуи продолжала соблюдать границы, установленные для нее Фрием, но порой позволяла себе вольности, хитро прищуривая в такие моменты глаза.
Савьеру ужасно нравилось, когда она щурилась.
– Я уже не ребенок, – продолжал упрямиться он. – Или мне придется отвоевывать право самостоятельно надевать штаны так же долго, как я отвоевывал самостоятельное купание?
– Я до сих пор не могу простить себе то ваше падение, – пробормотала Зоуи.
– У вас ведь шрам на подбородке остался. Если кто-то узнает…
– Не узнает, я ведь обещал. И пока ни разу не нарушил данного тебе слова.
Она прикусила губу, пытаясь принять верное решение. Это Савьер в ней тоже любил.
– Я отвернусь, – наконец сказала Зоуи, – но уходить не стану.
– Договорились.
Она послушно отвернулась и оперлась на один из столбиков кровати.
– Можешь сесть, – сказал Савьер, торопливо натягивая штаны. – Если хочешь.
Последние слова он добавил поспешно, чтобы Зоуи не подумала, что он приказывает ей.
Мало ему было искалеченной ноги, так он даже влюбиться в кого следует не сумел! Насколько проще было бы любить Амели. Будь его чувства к ней так же сильны, как к Зоуи, он бы давно заставил отца поженить их.
Но, к сожалению, их с Амели связывала лишь нежная дружба: они оба знали, что рано или поздно поженятся, и оба смирились с этим.
– Готово. – Савьер оперся на трость и выпрямился. – Что скажешь?
Цепкий взгляд Зоуи скользнул по его лицу, затем переместился ниже.
Савьер надеялся, что выглядит хотя бы не жалко.
– Прекрасно, – заключила Зоуи.
Она подошла ближе и беззастенчиво принялась заправлять рубашку за пояс его штанов.
– Сейчас все носят так, чтобы похвастаться украшенными камнями пряжками ремней, – пояснила она, увидев замешательство на лице Савьера. – У вас тоже был такой, сейчас найду.
Она принялась копаться в сундуке, а Савьер прикрыл глаза, стараясь заставить сердце успокоиться. Близость Зоуи сводила его с ума, и он не мог думать ни о чем, кроме нее.
Даже скорбь по отцу отступила, что ужасно его огорчало: скорбеть по почившему родителю следовало не меньше двадцати дней.
«Меня покарают Трое, – думал он, разглядывая склонившуюся над сундуком Зоуи, – и это будет совершенно заслуженно».
Заповедями Трех в их семье принято было пренебрегать. Как любил говорить Фрий: «Для лордов и леди Больших Домов существуют лишь те законы, которые им по нраву».
