Бастьян посмотрел на нее, они все еще продолжали шагать. О чем бы он ни думал, он отлично скрывал свои мысли.
Чувствуя себя на изумление спокойно, Селина уставилась на серые дорожные камни.
– Когда мы с отцом прибыли в Париж, я была очень маленькой. Он сказал мне, что я должна держать в тайне происхождение моей матери. Он сказал, если мир узнает, то надо мной будут смеяться всю оставшуюся жизнь. Так что я слушалась. И врала. И… чувствую стыд из-за этого. Как будто эта ложь стала важной частью моей правды, как будто это какой-то ключ.
Настолько важный, что я не знаю, как… – она запнулась на словах, – как думать или вести себя по-другому, как будто в ином случае мир рассыплется на кусочки.
Вот. Несколько частей болезненной правды. Правды, в которой она не могла признаться даже самой себе. Удивительно, что из всех людей, с кем на сегодняшний день была знакома, она поделилась всем этим именно с Бастьяном.
Селина молча ждала, раздумывая над своими словами. Мечтая, что может проигнорировать смысл, скрытый в них.
– Я сочувствую твоей боли, Селина, – негромко произнес Бастьян. – Спасибо, что доверила мне свою правду.
Что-то кольнуло ее грудь, не позволяя ответить тут же.
Когда Селина наконец заговорила, ее голос был тихим и мягким:
– И я сочувствую твоей боли, Бастьян. Полагаю, правда – ценная вещь. Знай, что я всегда буду с тобой честна.
Он посмотрел на нее, его зрачки блестели под луной, точно жидкое серебро.
– Merci, mon coeur[113]. От сердца к сердцу.
* * *Они шли оставшуюся часть пути до урсулинского монастыря в компании лишь стрекочущих насекомых и шелестящих ветвей деревьев.
Как только они повернули за последний угол и высокий монастырь показался во тьме, Селина вскинула голову к звездному узору, опоясывающему серп луны. Его прохладный свет наполнил ее вены. Бастьян остановился рядом с ней, хотя не стал смотреть в небо.
– Что, звезды настолько завораживающие? – пошутил он добродушно.
– Конечно, завораживающие, – ответила Селина, не отводя взгляда от них. – Бесконечные. Они все видят и все знают.
Те же звезды висели на небесах во времена Микеланджело и Шекспира. Разве это не удивительно?
Бастьян вздохнул угрюмо.
– Никогда не пойму, что такого удивительного в бесконечности. Всему приходит конец, в том числе и хорошим вещам."
"– Тогда Чосер[114] был кретином, – глянула на него Селина, со смехом кривя брови. – А бесконечность поражает нас, потому что позволяет нам верить, что все в мире возможно. Что истинная любовь может длиться вечно.
