Он пообещал, что уговорит их не заставлять ее принимать обет – если она уступит. Белла отказалась, и он перешел от «просьбы» к другим мерам: стал терзать и щипать ее груди своими грубыми ручищами, зажал ей рот своей зловонной пастью так, что она начала задыхаться, и попытался пробраться к местечку между ног.
Угроза насилия висела над ней как топор, и она не на шутку испугалась, когда он принялся толкать ее о каменную стену. Он мог бы разбить ей спину, однако в итоге сдался и отпустил ее, поскольку не дождался никакой реакции.
В конце концов, ей не привыкать: не хуже, чем все предыдущие годы. Видит Бог, она натерпелась. Так почему же сейчас, когда Лахлан стал свидетелем ее позора, она сгорает от стыда?
Белла смахнула непрошеную слезинку. Вот глупость. Какая ему разница?
– Мой тюремщик, сэр Саймон Фитцхью.
Он сверлил ее взглядом, зловещим и непреклонным как гранит.
– Он вас насиловал?
От его бесцветного голоса у нее поползли мурашки. Белла покачала головой, глядя себе под ноги, и попыталась изобразить улыбку:
– Нет, титул имеет свои преимущества.
Лахлан видел ее показную браваду. Его способность легко читать в ее душе сводила Беллу с ума.
– Но он вас домогался?
Ей больше не хотелось об этом говорить, не нравилась настойчивость его расспросов, его пристальный взгляд – когда она заставляла себя поднять глаза.
– Это было грубое животное, которое время от времени забывалось. Все закончилось, и слава богу. Уже ничего не исправить; так что я просто хочу забыть.
И это правда. Отныне Саймон не имеет над ней власти и скоро станет еще одним дурным воспоминанием.
Вот если бы она с такой же легкостью могла забыть Лахлана! До сих пор от его поцелуев горели распухшие губы, дрожали руки. Она ощущала тяжесть в груди и ноющую боль между ног. Колючая щетина оцарапала кожу. Как ему удалось произвести в ней столь опустошительные перемены, заставить почувствовать себя слабой и беззащитной?
– Мне жаль, очень жаль, что вам пришлось пройти через это!
– Тогда отвезите меня к дочери! – Белла понимала, что играет на его чувстве вины, но ей было все равно.
Лахлан оставался спокойным, выражение его лица было непроницаемым и не давало возможности догадаться, о чем он думает.
Она собралась с силами, чтобы выбросить из головы мысли об этом испепеляющем поцелуе и вспомнить то, что действительно важно. Долой гордость; она сделала то, что требовали от нее тюремщики: она стала умолять.
