Но изумление, которое он испытал в ту минуту, когда дотронулся до Беллы, едва не заставило его разжать руки. Кровь Христова! Память его не подвела. Какого дьявола они с ней сделали? От прежней Беллы не осталось и половины. Тонкая и невесомая, того и гляди переломится пополам. Исчезли роскошные формы, которые так мучительно его соблазняли, только груди легли в руки привычной тяжестью.
И Лахлан поклялся всем, что было для него свято, что кому-то придется дорого за это заплатить.
Однако обнимать Беллу было ошибкой.
В его теле сразу же проснулись воспоминания иного рода, и стало очевидно, что они продолжали в нем жить.
Поражен до мозга костей был не только Лахлан: Белла тоже застыла, оцепенев в его неожиданных объятиях, – но потом он услышал ее вздох. Она устремила взгляд под капюшон, скрывавший его лицо, и он увидел огромные синие глаза, которые казались еще больше из-за темных кругов и глубоких впадин под высокими скулами. Она сжала руку в кулачок и ударила его в грудь. Худая и хрупкая, Белла казалась призрачной тенью той женщины, которую он помнил.
Она все еще была красива, но красота, некогда яркая и чувственная, теперь стала неземной и болезненно утонченной.
Прежде даже, чем Лахлан сбросил капюшон, ее тело – то, что от него осталось, – похолодело и застыло, как ледяная статуя."
"Она впилась в него глазами, которые метали молнии искренней ненависти, и он понял, что время не остудило ее чувства к нему. И поделом – он, собственно, ничего иного и не ожидал, – но, видит Бог, где-то в глубине души тлела надежда, что она не поверила тем слухам, что о нем ходили.
– Стражник, – прошептал Лахлан. – Будьте осторожны: он наверняка подслушивает.
Ее глаза мятежно сверкнули, и он выругался про себя. Было ясно: как только он уберет ладонь, она завопит так, что сюда сбежится весь английский гарнизон.
Эта женщина хоть и казалась хрупкой, но оставалась бойцом, и Лахлан обрадовался этому больше, чем готов был признать. Они не сумели ее сломить.
На это он и надеялся, да только не знал, чего ожидать после всего, через что ей пришлось пройти. Уж он-то лучше, чем кто-либо другой, знал, во что могут превратить тюрьма и страдание.
– Какого дьявола, Белла! Я здесь, чтобы вам помочь. Дайте мне шанс все объяснить, прежде чем вы сотворите глупость. – Он вглядывался в ее горящие глаза. – Умоляю.
Она явно не доверяла ему, ожидая подвоха, и он не мог винить ее за это. Он и сам был удивлен.
