Из оторванной водосточной трубы лила вода. Она ударялась в стену и рикошетом попадала на прохожих, в испуге отскакивавших в сторону. И над всем этим веселое солнце, играя, разгоняло мохнатые, неуклюжие тучи.
– Что же ты, Геннастый, страху напустил? – сказал Миша. – Гробы ему все мерещатся!
– А вы не испугались? – оправдывался Генка. – Сами испугались не знаю как, а на меня сваливают!
Он помолчал, потом сказал:
– Я знаю, что в ящиках.
– Что?
– Нитки. Теперь все спекулянты нитками торгуют. Самый выгодный товар.
А Мише все слышался резкий, так странно знакомый голос.
Кто это мог быть? Его зовут Сергеем Иванычем…
Полевого тоже так звали, но ведь это не Полевой… Просто совпадение.
Мальчики стояли возле кино «Арс». Миша следил за воротами склада. Генка и Слава рассматривали висевшие за сеткой кадры картины «Голод… голод… голод…». Это был фильм о голоде в Поволжье.
Мимо них прошел Юра. Сын доктора «Ухо, горло, нос». Раньше Юра был скаутом. Теперь скаутских отрядов не существовало, Юра форму не носил, но его по-прежнему называли Юрка Скаут.
Он шел с двумя товарищами и держал в руке скаутский посох.
– Эй вы, скаутенки! – Генка схватил Юрин посох. – Отдай палку!
Генка потянул посох к себе, Юра с товарищами – к себе. Генка был один против троих. Он оглянулся на друзей: что это они его не выручают? Но Миша коротко приказал:
– Брось, – и продолжал смотреть в сторону филинского склада.
Как это «брось»? Уступить скаутам? Этим буржуйским подлипалам? Они стоят за какого-то английского генерала. Сейчас он им покажет английского генерала! Генка изо всех сил потянул посох к себе.
– Брось, я тебе говорю! – снова сказал Миша.
Генка отпустил посох и, тяжело дыша от напряжения, прошептал:
– Ладно, я вам еще покажу.
– Покажи! – высокомерно усмехнулся Юра. – Испугались тебя!
Юра со своими товарищами удалился. Генка с удивлением смотрел на Мишу, но Миша не обращал внимания ни на Генку, ни на Юру.
В подворотне появился высокий, худощавый человек в сапогах и белой кавказской рубахе, подпоясанной черным ремешком с серебряным набором.
Он остановился и закурил, поднеся к папиросе спичку и прикрывая ее от ветра ладонями. Ладони закрыли его лицо; из-за них внимательный взгляд скользнул по улице. Человек бросил спичку на тротуар и пошел к Арбатской площади. Миша – за ним, но высокий, пересекая улицу, неожиданно вскочил на ходу в трамвай.
Охваченный смутной тревогой, бродил Миша по вечерним московским улицам."
"Пламенеющий закат зажег золотые костры на куполах церквей.
