– Тебе хорошо говорить, а как я сестренку оставлю? – хныкал Генка.
– Подумаешь, сестренку! Ей всего три года, она и не заметит. Зато в Москву попадешь! – Миша причмокнул губами. – Я тебя с ребятами познакомлю. У нас такие ребята! Славка на пианино что хочешь играет, даже в ноты не смотрит. Шурка Огуреев – артист, бороду прилепит, его и не узнаешь. В доме у нас кино, «Арбатский Арс». Шикарное кино! Все картины не меньше чем в трех сериях… А не хочешь, оставайся. И цирка не увидишь, и вообще ничего. Пожалуйста, оставайся.
– Ладно, – решился Генка, – поеду.
– Вот здорово! – обрадовался Миша. – Из Бахмача напишешь отцу письмо. Так, мол, и так, уехал в Москву, к тете Агриппине Тихоновне. Прошу не беспокоиться. И все в порядке.
Они пошли вдоль эшелона. На одном вагоне мелом написано «Штаб». К стенам вагона прибиты плакаты. Миша принялся объяснять Генке, что на них нарисовано:
– Вот царь, видишь: корона, мантия и нос красный. Этот, в белой рубахе, с нагайкой, – урядник. В очках и соломенной шляпе – меньшевик.
А вот эта змея с тремя головами – это Деникин, Колчак и Юденич.
– А это кто? – Генка ткнул пальцем в плакат. На нем был изображен толстяк в черном цилиндре, с отвисшим животом и хищным, крючковатым носом.
Толстяк сидел на мешке с золотом. С его пальцев с длинными ногтями стекала кровь.
– Буржуй, – ответил Миша. – На деньгах сидит. Думает всех за деньги купить.
– А почему написано «Антанта»?
– Это все равно. Антанта – это союз всех буржуев мирового капитала против советской власти.
Понял?
– Понял… – неуверенно проговорил Генка. – А почему здесь написано «Интернационал»? – Он показал на прибитый к вагону большой фанерный щит.
На щите был нарисован земной шар, опутанный цепями, и мускулистый рабочий разбивал эти цепи тяжелым молотом.
– Это Интернационал – союз всех рабочих мирового пролетариата, – ответил Миша. – Рабочий, – он показал на рисунок, – это и есть Интернационал. А цепи – Антанта. И когда цепи разобьют, то во всем мире наступит власть рабочих и никаких буржуев больше не будет.
Наступил день отъезда.
Вещи погрузили на телегу. Мама прощалась с дедушкой и бабушкой. Они стояли на крыльце, маленькие, старенькие. Дедушка – в своем потертом сюртуке, бабушка – в засаленном капоте. Она утирала слезы и плаксиво морщила лицо. Дедушка нюхал табак, улыбался влажными глазами и бормотал:
– Все будет хорошо… все будет хорошо.
Миша взгромоздился на чемодан. Телега тронулась.
