– Чёрт с тобой, в Разбойном приказе сам всё дьяку и расскажешь. Андрей, на полку для багажа его определи да привяжи покрепче, чтобы не сбёг по дороге.
Мужика посадили на полку и его же гашником привязали к поручню.
– Андрей, давай сделаем так. Ты дорогу знаешь – садись в возок, за ездового будешь. Я же за тобой поеду, а лошадь твою в поводу поведу.
– Сперва к боярину едем?
– А то куда же, ты же сам говорил – сын у него болен.
Я повернулся к терпеливо ожидавшим женщинам.
– Сударыни, садитесь в возок! Мы сейчас едем в усадьбу боярина Татищева, там передохнёте, и что-нибудь придумаем с ездовым.
Я помог женщинам подняться в возок и захлопнул дверцу. Андрей уселся на облучок, возок тронулся, я – за ним.
Проехав несколько вёрст, мы свернули с дороги и вскоре въехали в село.
Встречать нас вышел сам боярин. Был он встревожен, и, едва обменялись приветствиями, как он подхватил меня под руку и повёл в дом.
– Сыну вчера совсем худо стало, живот заболел. Думали – незрелых ягод наелся, а и сегодня не проходит.
О тебе во Владимире ещё по зиме слышал, вот и послал гонца за тобой. Помогай!
Я осмотрел парнишку. Мальчик двенадцати лет, на вид крепенький. Язык обложен, суховат, к животу притронуться не даёт. Картина ясная – аппендицит, причём запущенный. По-хорошему его бы ещё вчера оперировать надо было.
Я повернулся к боярину.
– Прости, имени твоего не знаю."
"– Велимир.
– Операцию сыну делать надо, Велимир.
– Это как?
– Живот разрезать, лечить.
– Больно же! – ужаснулся боярин.
– Если не сделать операцию сегодня, через два-три дня твой сын умрёт.
– Тогда делай, не медли, чего стоишь!
– Стол нужен, холста белёного прикажи слугам принести.
– Сейчас, моргнуть не успеешь, всё сделаем, – подхватился Велимир.
Боярин, забыв про степенность, выбежал.
Вскоре слуги принесли стол, холста. Мы с боярином переложили парня на стол. Я напоил его настойкой опия, а сам стал мыть руки и раскладывать инструмент.
Боярин тихо уселся в углу, с тревогой наблюдая за моими приготовлениями и засыпающим на столе сынишкой.
– Велимир, ты бы вышел, подышал свежим воздухом. Зрелище не из приятных, вдруг плохо станет.
– Не станет, я не в одной сечи был, уж довелось повидать-то раненых и увечных.
– Ну сиди, коли так желаешь, только мне не до тебя будет.
Я протёр творёным вином, или, иначе говоря – самогоном, операционное поле, им же промыл инструменты и руки.
– Ну с Богом!
Теперь для меня перестало существовать всё, кроме оперируемого больного.
