Карабин лежал на боку, и меня, как камнем, ударило железной гильзой в висок.
Когда я открыл глаза, никаких кабанов не было, и где-то далеко кто-то очень быстро бежал, ломая кусты.
Звон стоял в ушах, на виске вспухла гуля, но страх, который выворачивал, давил, перехватывал горло, куда-то отступил. Но не ушел совсем. Уже без усилий я потянул железную скобу – предохранитель щелкнул и встал на место.
Я боялся глядеть на отца, но все равно посмотрел, без всякой надежды. Ничего не изменилось. И первый раз подумал о том, что если его не вылечу, придется идти к людям за помощью.
Лучше, конечно, сделать ему какой-нибудь укол, но никаких шприцов и ампул у нас в аптечке не было. Были только таблетки в железной банке. В прошлом году, когда пять дней шел дождь и мы сидели в палатке, перечитав все книжки, отец объяснял мне, зачем нужны все эти лекарства из аптечки. Я вытряхнул коробку прямо на пол – верхняя упаковка была надорвана, в ней не хватало одной таблетки. Эту таблетку выпил я весной, когда страшно обварился кипятком.
Я обрадовался, как будто встретил старых друзей. Таблетки эти были от боли, назывались анальгин, я вспомнил точно. И еще они страшно горчили, и я долго запивал эту вяжущую горечь водой. Стараясь не касаться отцовских губ, я опустил белую таблетку в черную щель его рта, подождал и стал лить туда чай. Чай стекал по отцовским небритым щекам, разливаясь озерцами, речками и маленькими морями по спальному мешку. Отец продолжал улыбаться и смотреть вверх – и меня затрясло от этой жуткой картины.
Я знал, что люди умирают. Видел якобы мертвых в кино, видел наших солдат, которых мы находили в лесу, – обрывки формы, обувь, ржавая винтовка, горстки темно-коричневых костей, черепа, раздавленные корнями деревьев. Сам я знал, что никогда не умру или это будет так не скоро, в таких далеких далях, что моя мысль еще не в силах туда забраться. Не мог я примерить смерть к своим близким и, если бы в эти минуты признался себе, что отец ушел окончательно, я бы, наверное, лег рядом и тоже умер.
Так было бы проще и легче. И я решил не думать о смерти вообще. Слезы катились горохом и выедали глаза, когда я собирался. Губы дрожали, и пришлось их прикусить до крови. Мучительно хотелось взять с собой карабин, и я каким-то чудом заставил себя не делать этого. Отец и так оставался в этом лесу один, больной, без оружия. Раз. Я чувствовал, что не донесу карабин никуда, просто брошу его уже через несколько километров. И отец этого не простит. Два.
