Смотрите, вечером близко не подходите, упаси бог. Сожрет и не подавится.
— Да правда ли, графушка? Власти-то куда смотрят?
— А чо они сделают, кому охота, чтоб его сожрали?
— Страшное ты говоришь. А каков коркодил этот из себя? И как ты его рассмотрел?
— Да, как? Подозрительная труба у меня есть. А хоть бы и не было. Я к нему и близко подхожу — не трогает.
— А с вида он, как толстая змея, но с ногами. Короткие ноги, торчат в разные стороны. Зубы, как у пилы, треугольные. У него один зуб железный, другой костяной, третий золотой, вперемешку.
Если грешника жрет, золотой зуб сияет, если праведного ест — зуб чернеет.
Ему неохота с черными зубами ходить, он праведников и не трогает. А вот вы возле развалин не валандайтесь. Коркодил вас не пощадит, враз слопает за грехи ваши тяжкие.
Разумовский собрался было сесть обратно в карету, но зловредная вдова пожарника, Самойлиха, вслед ему сказала вполголоса:
— Еще грехами нас попрекает, сам чужих кур ворует, курощуп…
Разумовский вернулся, попытался вытянуть саблю из ножен, но не вытянул по той причине, что в ножнах у него был лишь обломок сабли, но об этом знал лишь он сам, а люди видели красивый эфес.
— Мне кур воровать нужды нет, я сам яйца несу, самолично.
— Что ты их носишь, это мы знаем, — отвечала Самойлиха, — да только на Пасху красишь или нет, нам неизвестно.
— Хотите, прямо при вас снесусь?
— Ну, уважь, графушка, позабавь.
Разумовский нажал ладонями на живот свой, вытаращил глаза, изо рта у него показалось куриное яичко, он достал из кармана большой шелковый платок, прихватил им яйцо и положил в карман.
Тут же вновь надавил на живот, изо рта показалось второе яйцо. Так повторил он несколько раз. И сказал:
— Видали? Я за минуту себя яичницей семиглазой обеспечу, так зачем мне кур воровать? Вот и не болтайте…
Довольный произведенным эффектом, Разумовский пошел к карете. Он влез в распахнутую для него дверцу, поставил саблю меж ног и крикнул кучеру:
— Поняй!
На лавке разом загалдели.
Родилась новая городская легенда.
Кто мог знать, что Разумовский высовывал изо рта, надетую на язык половинку яичной скорлупы. Доставал из кармана платок, в который было завернуто яйцо, подносил его к губам, одновременно втягивая язык со скорлупой обратно. Всем казалось, что он вынул яйцо изо рта, прихватив его платком. Можно было это повторять до бесконечности. Но зачем?
Город благоухал цветеньем, тополя млели от собственного зеленого сладкого клея.
