Повторяю: никто не должен знать, что вы здесь были…
Господин в гороховом костюме улыбнулся, и бедному Улафу показалось, что он увидел те же желтые клыки, с которыми познакомился в страшной и смрадной яме. Он внутренне содрогнулся, но постарался не показать вида и с нарочитым спокойствием ответил:
— Я сделаю все так, как вы мне посоветовали.
Ну, вот и отлично! — воскликнул этот господин, пожимая Улафу руку, — желаю вам самых блестящих успехов в химии и физике, в которых я совершенно не разбираюсь! Но зато, поверьте, свою науку я освоил очень хорошо!.
.
Тот же конвоир провел Улафа в тюремную баню. Она была невелика, но тут и нагретая вода, имелись и мочалки. Улаф разделся, налил в тазик воды и со страхом увидел, что конвоир тоже разделся и приближается к нему:
— Что вам угодно?!
— Вашей милости не нужно беспокоиться, — успокоительно сказал конвоир Маметьев, — мне велено хорошенько помыть вас.
— Что вы! Я не маленький, я сам!
— Приказано, барин! Ты уж не ерепенься…
Конвоир намылил мочало и яростно принялся тереть Улафу спину, причем тот вздрагивал и ожидал самого худшего.
Но ничего плохого на сей раз не случилось.
В предбаннике конвоир, которого, как выяснилось, прозывали Гаврилой Гавриловичем, подал Улафу пакет с белоснежным бельем, потом подал на плечиках гороховый костюм, точно такой, какой носил допрашивавший Улафа Страленберга господин. Улаф спросил — нельзя ли ему подать костюм иной расцветки, на что Гаврила Гаврилович строго ответил:
— Бери, барин, чего дают… у нас не хранцузский магазин! Вот рубль вам велено выдать, вот адрест, куды вам ехать, идем, скажу часовому, что выпустить велено…
И вот Улаф снова оказался на свободе, солнце ярко светило, одуряюще пахло цветами, только что пролил молодой дождик, и канавы, и ручьи забурлили сильнее, мать-и-мачехи и подорожники и прочие растительные существа стали еще зеленее и глянцевитее и радовались жизни.
Деловитая пчела сладострастно погрузила свой хоботок в пунцовый плод шиповника.
Улаф вдохнул полной грудью. Он был молод и потому сердце вновь наполнилось надеждой на что-то светлое, хотя у него на лбу заметно прибавилось морщин. Он об этом не знал, так как еще не смотрелся в зеркало. Седина же ему не грозила по той причине, что волосы его от рождения были совершенно бесцветны.
Грехи не отмолите!
На верхней Елани, возле недостроенного собора, по ночам квакали в болотах лягушки.
