В загадочном свете луны показался огромный глаз, висевший на зелененькой ветке березы, из глаза капали крупные хрустальные слезы. Внизу была птичка, привязанная за ножку то ли проволокой то ли веревкой к фонарному столбу, она рвалась к глазу, очевидно желая клюнуть его. Все это было страшно и непонятно.
— Сколько дал?
— Золотой браслет. За деньги он не продает, гад! В его картине — тридцать два оттенка.
— Ты, Степка, очумел! Дорого дал!
— Он сказал, что через сто лет эта «Прощаль» будет стоить миллионы.
— Так ты ж не доживешь.
— Так у меня ж дети…
— Ладно, садись, подвезу, а то с такой дорогой картиной, в темноте… Еще отнимут. Нынче на мосту, говорят, раздевают…
Мотор крякнул грушей и помчал двух купцов и картину за мост…
Подвозя малохольного купчишку, Иван Васильевич почувствовал, что ну никак не жить ему без этой «Прощали». Он сказал:
— Тебе, Степка, такую большую картину даже и повесить негде. Продай ее мне, я тебе дам браслет такого же веса, как был у тебя.
— Не хочу!
— Как это ты не хочешь? Ты с кем разговариваешь, я тебя разорить могу!
— Теперь Иван Васильевич — свобода.
— Какая еще свобода? Да и на хрен тебе эта картина? Ты — что? Я тебе два браслета золотых дам и кольцо в придачу. Молчишь? Ты чего же, сволочь, молчишь? Ну, хорошо, я тебе желтой пшенички [21] половину чайного стакана насыплю!
— Останови машину! — сказал Степан Туглаков. — Я дальше пешком дойду.
Степан вылез из машины, подкинул плечом тяжелый рулон.
— Ну ты, Степка, попомни! — в гневе вскричал Иван Васильевич.
— Купец — без году неделя, третьей гильдии, а туда же! Давно ли лаптем щи хлебал?
— Не твое собачье дело! — донеслось из темного переулка и Туглаков канул в ночи.
Иван Васильевич вернулся в свой полупрозрачный дворец, сунул в скважину ключ, прослушал всегдашнюю песенку замка. Прислугу будить не стал, тихо поднялся к себе в опочивальню.
Ночь была такая густая! Луна запуталась в ветвях тополей у самого окна, и словно дразнилась, подмигивала.
Смирнову стало жаль своей уходящей в неизвестность жизни. Вспомнил Ванюшу, сдуру наложившего на себя руки. И Анастасию пришлось от себя отдалить, чтобы не было лишней болтовни в городе. Боль утраты уже прошла. Но все же под сердцем что-то ныло. И сына было жалко, и себя.
Кто понимает пожилых людей? И морщины не разгладишь, и печень больную не исправишь. Что ни съешь — колом под ложечкой торчит. Да еще скребет там, так противно! И одышка мучить стала.
