И хотя недавно был у нее, остановил машину у магазина, снова закупил продуктов, любимых старушкой конфет, и пошел напрашиваться в гости.
Тамара Марковна была уютной и доброй, как пуховый платок, такой деликатной и интеллигентной, и так живо рассказывала о своих учениках, расспрашивала о Полине и о Люджине, что он пригрелся, расслабился и успокоился. И уже в состоянии полного умиротворения поехал в Храм. Помолиться и спросить совета.
Как много раз за прошедшие семь лет он выполнял этот ритуал — наполнить драгоценными маслами чаши у ног божественных стихий, поклониться, встать на колени, прочитать славословия.
Шепчущий речитатив — громко он не мог, голос срывался — всегда вызывал у него почти экстатическое состояние. Будто обугленная и скукоженная внутри душа расправлялась, через невозможную боль обновлялась, со стыдом и осознанием собственной ничтожности перед огромным потоком любви, исходящей от тех, к кому он обращался. Боль приносила слезы, слезы очищали, утешали, просветляли, и душа вставала на место. Здесь он мог отдохнуть от своей тоски, от потери, которая убивала его.
Там, где было тяжело — становилось легко, туда, где бушевала ярость и злость, приходило смирение и тихая печаль.
Здесь у него ничего не болело. Но снаружи, в мире, все начиналось снова.
Он скорее почувствовал, чем услышал, тихие шаги со стороны келий. По песку легко ступал Его Священство, и Игорь откуда-то понял, что тот ждал его.
— Ты хотел задать вопросы, брат, — мягко и тихо сказал старый служитель. Откинул капюшон, расправил полы накидки и аккуратно уселся на песок рядом с Игорем.
Стрелковский склонил голову, и Его Священство легко погладил его по волосам — от руки старика становилось спокойно и светло, будто он вышел в лес ранним летним утром и дышал всей грудью, вдыхая солнце и прохладу.
— Я хочу вернуться, — признался Игорь, на миг прикрыв глаза от этой отеческой ласки. — Мне тяжело, отец.
Священник покачал головой. Глаза его казались глубокими, темными — и на секунду Игорю стало жутко. Будто не глава церкви сейчас с ним разговаривал, а кто-то из высших.
— Сюда приходят жить, брат, а не умирать, — произнес он певуче, — приходят те, кто не могут жить, не служа. А ты сейчас выбираешь себе способ самоубийства.
— Я давно уже мертв, отец.
— Неужели в тебе нет ничего, что тебе дорого, брат? — тихо спросил священник. — Жить стоит даже ради крохотной искры любви, Игорь. Даже ради надежды. Да и просто так — стоит.
Стрелковский молчал, глядя на печальную улыбку Синей Богини.
