И не вздумайте вставать!
— Неделю потерплю, — ответила Люджина, оглядывая комнату, пока он вез ее к кровати. И он тоже осмотрелся. Горничные постарались, получив указание подготовить покои для гостьи. Но Люджина среди нежно-розовых и белых обоев и тканей, кресел с цветочной обивкой, резного дамского будуара с большим зеркалом и множеством ящичков для украшений и косметики, изящной мебели, среди всего этого женского великолепия смотрелась чуждо. Как солдат в спальне для маленькой принцессы.
— В кровать или в кресло? — спросил Игорь.
— К креслу, — как-то рассеянно отозвалась капитан, — належалась уже. Полковник! Что вы делаете? Я вешу не меньше вас!
— Не говорите ерунды, — пробурчал он ей в бритый висок — пахло от напарницы больницей и лекарствами, а под руками его чувствовались налитые мышцы бедер и спины, — как иначе вас пересадить в кресло, если вам нельзя вставать?
— На руках бы подтянулась и перелезла, — недовольно высказалась Люджина, устраиваясь в кресле. — Спасибо, командир. На руках меня с детства не носили.
А вот мне, — она усмехнулась, прямо глянула на него синими глазами, — приходилось. Солдатика вытаскивать.
Он познакомил ее с персоналом, отдал экономке указания исполнять все пожелания гостьи, покосился на часы — рабочий день подходил к концу, ехать или нет? Решил ехать.
Крутил руль и все думал, что есть что-то крайне неправильное в том, что женщины, все равно, какие — мягкие или твердые, сильные, синеглазые, должны служить и рисковать собой. Что их место — среди шелка и кашемира, что не должны на их телах появляться шрамы, что воевать и выполнять боевые операции должны мужчины.
А женщины пусть ждут мужчин дома. Чтобы было, ради кого возвращаться.
Неизбежно вспомнилось, что до сего дня единственной, кого он держал на руках, была его королева.
И он привычно задохнулся от боли, которая уже семь лет тонкой ледяной змейкой жила у сердца. Свернул на обочину, остановился, чтобы переждать.
Врут, когда говорят, что время лечит. Он давно привык к боли, к ощущению, что у него изнутри вырвали кусок мяса, и рана дергает, саднит и не заживает.
Свыкся. И все же каждый раз, когда он вспоминал — холодная змея вгрызалась еще глубже, остервенелей, и ледяное кольцо в груди сжималось крепче — до потемнения в глазах и холодного пота на затылке.
Тогда, в зале телепорта, он долго держал ее на руках — светло-голубые глаза безучастно глядели в потолок, и укачивал, прижимал, звал, и руки были в красном, липком, горячем, и на губах — солоно от слез и ее крови.
