— Я… — он сглотнул и начал снова: — Похоже, у вас нет вина…
Холодное и твердое прижалось к его горлу в точности напротив артерии. Маленький прокол — и смерть в несколько ударов сердца.
— Аспект Элера! — быстро проговорил Алюций. — Она послала меня!
Холод у горла исчез, вежливый, хорошо поставленный, но равнодушный и резкий женский голос приказал:
— Сестра, зажгите факелы. Брат, пока не убивайте второго.
— Алюций Аль-Гестиан, — глядя на него холодно и зло, произнесла молодая женщина, сидящая за столом. — Я читала ваши поэмы.
Мой господин считает их лучшими образцами современной азраэльской поэзии.
— Несомненно, он — человек с развитым вкусом и хорошим образованием, — заметил Алюций и глянул на Двадцать Седьмого.
Тот пригнулся и нелепо водил мечом туда-сюда, словно изображал комедийную драку. По обе стороны от него стояли мужчина и женщина, столь же молодые, как и те, что сидели за столом. Женщина была невысокая и упитанная, на плече у нее расположилась большая крыса; мужчина — гораздо выше, крепко сложенный, в замызганной униформе городской стражи.
Толстушка посмотрела на Алюция с легкой улыбкой, стражник же не обращал на поэта внимания, но не отрывал взгляда от неуклюже шевелящегося Двадцать Седьмого.
— Хотя я нахожу их слащавыми, чрезмерно сентиментальными и манерными, — продолжала женщина.
— Наверное, мои ранние опусы, — прокомментировал Алюций.
Она была симпатичной: тонкие черты, узкий орлиный нос, мягко скругленный подбородок, приятные золотисто-медовые волосы — но безжалостно оценивающие ледяные глаза.
— Поэт, ваш отец — предатель, — сказала она.
— Мой отец был принужден делать отвратительное ему из любви ко мне. Если хотите, чтобы он бросил службу, — убейте меня.
— Как благородно. Ваше желание непременно исполнится, если вы будете хоть в малом неискренни со мной.
Она положила ладони на стол, где изогнулся дугой аккуратный ряд стальных дротиков. Толстушка подошла к ней, и крыса сбежала по руке, подскочила к Алюцию, принюхалась к рукаву.
— В его поте нет запаха лжи, — сообщила толстушка.
Она говорила на грубом наречии городской бедноты.
— В моем поте? — переспросил Алюций, чувствуя, как холодная струйка сбегает между лопаток.
— У пота лжецов особая вонь. Мы ее не слышим, а Чернонос различает прекрасно, — ответила толстушка.
Она протянула руки, и крыса прыгнула в объятия, уютно примостилась.
«Тьма. С каким бы удовольствием Лирна увидела это», — подумал Алюций и сразу отогнал мысль. Было больно вспоминать о Лирне.
