— Наверное, им проще верить в человека, одержимого безумной отвагой, на коне, одержимом Тьмой, чем в ослабевшего дурня, не способного удержать себя в седле, а меч в руке».
— Я почти погиб сегодня, — задумчиво и спокойно произнес он. Дарена не повернулась, но напряглась. — Ты же знаешь, я потерял свою песнь. Ты вернула меня, и у меня пропала песнь. А без нее… Дарена, я выронил меч.
Она обернулась и зло выпалила:
— Милорд, вы, кажется, жалеете себя?
— Да нет, я просто честен.
— A-а, так у меня тоже есть кое-что честное для вас, — сказала она, подошла, опустилась на колени, взяла его большие ладони в свои, маленькие и тонкие.
— Я однажды видела, как мальчишка дрался, будто дикарь, в жуткой игре, где требовалось захватить флаг. Я посчитала игру слишком жестокой. Ненужно жестокой. Я и по сей день так считаю. Но у мальчика тогда не было песни. Ни единой ее ноты. Если бы она была, я бы ее ощутила. Ты всегда был больше, чем просто вместилище Дара, Ваэлин.
Дарена крепче сжала его руки.
— Дар — не мышцы, не кости и не умение, выученное с детства.
Я не верю, что мастерство может пропасть за пару недель.
Она посмотрела вверх, встала. Она больше не злилась, выпустила его руки, обняла его голову, притянула к себе.
— Ваэлин, нам обоим еще столько надо успеть! Я верю, что ты лучше поможешь королеве и ее цели, если встанешь рядом с ней.
Она отступила на шаг, тепло улыбнулась, гладкая ладонь очертила путь с его лба на щеку. Затем Дарена поцеловала Ваэлина в губы.
— Ты все еще не нашел ключ от этой двери?
Немного позже она лежала, прижавшись к нему: маленькая, ладная.
Она уместила голову у него на груди, тесно обняла, словно старалась отогнать холод. Они сошлись с Ваэлином в первую ночь после Алльтора и тогда почти не разговаривали. Они ничего не объясняли друг другу, но молча и без малейшего стеснения сплелись в темноте, притянутые тем, чего оба не желали и не хотели объяснять.
— Королева ненавидит меня, — выдохнула она, и ее дыхание взъерошило волоски на его груди. — Она пытается спрятать чувства, но я же вижу.
«А я только начал это подозревать», — с горечью подумал он и добавил вслух:
— Мы не нарушаем законов и никого не оскорбляем. А свои чувства есть даже у королев.
— А ты с ней… когда вы были молодыми, разве вы не…
Он хохотнул.
— Нет, такого не могло случиться в принципе, — заверил он, и тут в памяти всплыло лицо Линдена Аль-Гестиана. Прошло столько лет, а вина все еще не отпускает.
— Ты же не можешь не видеть: она любит тебя, — не унималась Дарена.
