Но ее разум оставался по-прежнему острым, а глаза — проницательными и живыми. Говорила она чуть слышным шепотом, но я отчетливо различила то слово и тогда посчитала его прощальным ругательством озлобившейся, разобиженной старухи.
Форнелла замолчала, посмотрела на юг, где у горизонта виднелась полоса тяжелых туч. Нам предстояла беспокойная ночь. Хотя какой тут покой, бок о бок с Форнеллой?
Ветер трепал ее волосы, и я заметил в них больше седины.
— Всего одно слово, — повторила Форнелла. — Рабыня.
Как я и ожидал, спокойно поспать не удалось.
К ночи море разволновалось, дождь хлестал мутное стекло иллюминатора, ветер выл в сотнях корабельных щелей. Форнелла лежала на спине, дышала медленно и размеренно. Я примостился на боку, лицом к стене. Я снял обувь, но помимо того был полностью одет. Форнелла же сбросила одежду без малейшей тени смущения и скользнула в постель рядом со мной. Мы почти час пролежали молча, лишенные отдыха бурей и нашей странной ситуацией.
— Милорд, вы ненавидите меня? — наконец спросила пленница.
— Ненависть требует страсти, — ответил я.
— «Песни золота и пыли», стих двадцатый. Не признак ли тщеславности — постоянно цитировать себя?
— Как я сообщил в предисловии, этот стих основан на древней оде западных горных племен.
Женщина тихонько рассмеялась.
— Ах, значит, я не бужу вашей страсти? Но это и не удивительно, учитывая ваши предпочтения. Но женщине, привыкшей к мужскому обожанию, все равно немного обидно.
Она зашевелилась, повернулась на бок.
— Так кто он? Человек, которого, как вы говорите, любили?
— Я не стану обсуждать это с вами.
Должно быть, она уловила что-то в моем голосе и потому испустила картинно тяжелый вздох перед тем, как снова взяться за меня.
— Может, у меня все же есть кое-что, способное разжечь вашу страсть. По крайней мере, страсть к познанию. Крупица знания о Союзнике.
Я скрипнул зубами, подумал, что вполне могу возненавидеть ее, и повернулся. Она лежала, уперев руку в подушку, сумрак скрывал все, кроме глаз.
— Ну так расскажите.
— Имя.
Я сел, спустил ноги с кровати.
— Селиесен Макстор Алюран.
Я ожидал грубого жестокого смеха, но женщина спокойно и раздумчиво проговорила:
— Надежда Альпиранской империи, разбитая тем самым человеком, который уничтожил войско моего дражайшего мужа. У моего народа нет понятия судьбы. Представление о невидимых силах, гнущих твою жизнь за твоей спиной, чуждо людям, очистившимся от суеверий.
