Сикх положил чистое полотенце у маленькой фарфоровой раковины в углу, затем поклонился и вышел.
Анна отхлебнула горячего черного чая. Он немного горчил, но зато бодрил.
— Чай, — произнесла она, решив проверить свой суахили. Посмотрела на кувшинчик с молоком. — Мазива.
Памятуя предостережение Элайзы о том, что в сыром молоке может быть туберкулезная палочка, она предпочла не добавлять его в чая. Она задумчиво изучила треугольники тостов и апельсиновый джем и решила, что они вполне безопасны. И неочищенные бананы — тоже.
Откинувшись на спинку гладкого кожаного сиденья, Анна завтракала, любуясь проносящимся мимо деревенским пейзажем. Поев, она сунула руку в сумочку и вытащила оттуда свернутые в трубку бумаги. Развернула их на столе: множество страниц с загнутыми уголками, пожелтевших от времени. Каждая была исписана синими чернилами; надписи были сделаны наклонным почерком, часто встречались эскизы, карты и диаграммы.
Анна начала просматривать письма, выхватывая взглядом знакомые фразы, — фрагменты мира, который захватил ее воображение почти десять лет тому назад.
Ей только исполнилось шестнадцать, когда она впервые обнаружила письма своей тети в дальнем углу чердака. Истории из жизни медсестры в джунглях Танганьики очаровали ее буквально с первой фразы. Как же отчаянно ей хотелось оказаться в таком месте — еще не тронутом цивилизацией, где за окнами спальни бродят леопарды, где воины кочевого племени приходят к лекарю, чтобы он перевязал раны, полученные во время сражений, где срочные операции проводятся при свете керосиновых ламп!
Анна отодвинула прочитанные страницы.
Последняя бумага в связке была не написанным от руки письмом, а извещением Управления внутренней миссии Танганьики, напечатанным на бланке. Это было официальное уведомление о внезапной смерти Элайзы Твейт от церебральной малярии. Документ был датирован шестнадцатым ноября 1937 года. Анна держала бумагу в руке. По спине у нее пробежали мурашки — в точности как тогда, когда она впервые прочитала это уведомление.
1937 год…
Год ее рождения.
Анна закрыла глаза. Она снова оказалась на пыльном чердаке, где присела у ящика со стопкой писем. Слышала, как глухо бьется ее сердце, как в легкие поступает воздух и снова выходит из них… Медленно, постепенно она осознавала, что для нее это не просто письма. Она почувствовала чье-то тепло, совсем рядом. Молчаливое, но родное.
И тут неожиданно, как откровение, возникла уверенность в том, что она последует по стопам Элайзы.
