Однако судье Фрэмптону (к его несомненному сожалению) не представилось случая блеснуть ораторским красноречием и снискать славу «борца с бунтовщиками». Поскольку это был первый случай создания тред-юниона в деревне, власти решили, что лучше пересолить, чем недосолить. Чтобы другим неповадно было. Глава тогдашнего правительства лорд Грей разрешил провести суд в Дорчестере, но судей туда прислал своих, из Лондона. Газеты подняли страшный шум – исключительно выступая против шестерых обвиняемых. Их рисовали опаснейшими смутьянами, собиравшимися устроить то ли бунт, то ли даже революцию.
Одна из газет в передовице объявила одной из причин подобного бунтарства «распространение грамотности среди простолюдинов», проклиная «манию к распространению среди низших слоев населения образования, совершенно не соответствующего их положению в обществе». Другими словами, за простолюдинами должно было остаться лишь право поставить после подписи крестик и с грехом пополам сосчитать на пальцах до десяти…
Это был не суд, а форменное судилище.
Сначала по английским правилам юриспруденции Большое жюри должно было определить, был ли в действиях подсудимых «преступный умысел» и нужно ли их судить. Ответ на оба вопроса был утвердительным; а как же иначе, если Большое жюри состояло из девяти мировых судей, которые как раз и подписали ордера на арест, и племянника министра внутренних дел лорда Мельбурна? Точных сведений нет, но не приходится сомневаться, что Малое жюри, которому предстояло вынести вердикт «виновны» или «не виновны», тоже было отобрано с величайшим старанием и соответствующе проинструктировано: в деревне такое проделать еще легче, чем в городе.
Чтобы соблюсти демократические процедуры, защитника шестерке предоставили: некоего адвоката Дербишира. Надо сказать, своих подзащитных он защищал умело: ссылался на то, что Акт 1797 г. касался исключительно взбунтовавшихся матросов королевского военного флота. И напоминал: программа тред-юниона не предусматривала не то что насильственных действий, но даже словесных угроз в адрес землевладельцев.
Его речь попросту пропустили мимо ушей. Никому из обвиняемых слова не дали – разве что разрешили Лавлессу написать короткое письменное заявление. Оно сохранилось.
«Милорд! Если мы и нарушили какой-то закон, то сделали это непреднамеренно. Мы не причинили ущерба ни конкретному лицу, ни чьей бы то ни было репутации, ни чужой собственности.
