Но зубы строптивому сидельцу в участке не вышибли, с ним по-другому обошлись.
Из общей камеры, пальцем не тронув, перевели в одиночную, где он спокойно переночевал. Утром ему принесли кружку чая без сахара и большой ломоть хлеба. До обеда не тревожили. А в обед заявился в камеру сам Гречман. Прихлопнул за собой дверь, обитую толстым железом, и спросил, расправляя усы:
— Ну что, орел, крылья подрезать будем?
Вася-Конь благоразумно промолчал.
— Тогда отвечай — где так лихо драться научился? И что это за прием такой, сроду не видел, а?
— Борьба такая, «пьяного валять» называется.
Старая борьба, теперь мало кто знает…
— А ты от кого научился?
— Да нашлись добрые люди…
— Ну-ну… Спасибо добрым людям, после и мне спасибо скажешь — за науку. Ступай! — Гречман распахнул тяжелую дверь и показал рукой в полутемный коридор: — На волю отпускаю, радуйся, что легко отделался!
Вася-Конь и впрямь обрадовался, кинулся в открытые двери, но едва он только оказался в коридоре, как сверху на него набросили кусок старого невода, даже крепкая тетива на нем была с грузилами; опутали и сшибли с ног.
Прижулькнули к полу, руки заломили за спину и связали, а после вздернули и снова поставили на ноги. Дальше — и того хуже. Не давая опомниться, притащили в общую камеру, где уже стояла широкая скамейка, и на этой скамейке его разложили, сдернув штаны. Пороли плохо оттаявшими таловыми прутьями исключительно по заднему месту, пороли с оттягом, просекая кожу до живого мяса. Окончательно протрезвевшие к тому времени закаменские драчуны и берские возчики смотрели молча и со страхом, никто из них даже голоса не подал, а Вася-Конь от бессилия и злобы грыз зубами край скамейки и задавливал в себе нутряной крик.
Отходили его на славу, так, что, когда натянул на себя штаны, они быстро сделались мокрыми от крови.
— Теперь ступай, — хохотнул Гречман, — теперь ты у нас ученый.
И Васю-Коня выпустили на волю.
Неделю он провалялся на топчане у Калины Панкратыча кверху воронкой, скрипел зубами и придумывал полицмейстеру возмездия — одно страшнее другого.
Калина Панкратыч, словно читая его мысли, приговаривал, смазывая ему задницу конопляным маслом:
— Ты не вздумай, Василий, с ним тягаться, перетерпи, придави гордыню, с кем не бывает…
Но Вася-Конь и думать не думал, чтобы безмолвно утереться. Не бывать такому!"
"Вот уже и поротая задница зажила, и заботы подоспели другие, а он все не мог забыть нанесенную обиду и мучился, не находя достойного способа отомстить.
