Зеленая Варвара замолчала, медленно опустила правую руку и показала на соседнюю камеру, шепотом, едва различимо, прошелестела:
— Там… Душа заблудшая… Покойник… Сами гляньте.
Балабанов загремел засовом, со скрипом открыл дверь в соседнюю камеру, заглянул и попятился. Гречман тут же отодвинул его широким плечом в сторону и вошел, запнувшись о деревянный порог. Вскинул голову и замер на мгновение, но тут же кинулся вперед, крикнул Балабанову:
— Придержи!
Из-за голенища сапога, из потайного чехольчика, Гречман выдернул нож, с которым никогда не расставался, одним взмахом пересек узловатую веревку, скрученную из разорванной нижней рубахи, и на руки Балабанову тяжело обвалилось мертвое тело.
И так оно обвалилось, что стало ясно: зря Гречман торопился, откачивать поздно. Покойником был тот самый мужик, которого Гречман взял вчера в Татарской слободке и которого посадил до утра в камеру, надеясь, что он одумается. Не одумался. Разодрал нижнюю рубаху, скрутил из ремков веревку, привязал ее одним концом к оконной решетке, а из другого конца соорудил петлю и сунул в нее голову.
Маленькая лужица желтой мочи под висельником резко воняла. Балабанов морщился, оттаскивая труп в сторону. Из разинутого рта покойника торчал кончик синего языка. Гречману почудилось, что мужик над ним насмехается и пытается вымолвить: «Ну, что, взял меня?!»
Гречман тихо, себе под нос, выругался: вот такой еще загогулины ему не хватало! Выпрямился, глянул на растерянного Балабанова и коротко приказал:
— Врача вызови акт составить, а старуху… старуху после обеда выгони отсюда! К чертям собачьим.
— Но это… как же… — Балабанов недоуменно развел руками, — она же… говорили, что-то знает…
— Да ничего она не знает! — с досадой перебил его Гречман. — Отпускай!
И заторопился на выход — ему нестерпимо хотелось глотнуть свежего воздуха.
На крыльце он полной грудью вздохнул, вглядываясь в редеющие сумерки, и впервые за последние годы ощутил страшную усталость.
Она была столь тяжела, что у него мелко-мелко подрагивали колени. «Ну, это уж совсем ни в какие ворота, пора на воды ехать и лечиться…» Гречман еще постоял на крыльце и вернулся к себе в кабинет, продолжая ощущать в коленях противную дрожь. Прилег на диван, даже попытался задремать, но какой уж тут сон — перед глазами все стоял высунутый меж зубов синеватый кончик языка. Побоялся мужик, что не выдержит боли, и наложил на себя руки.
