Инсигна широко раскрыла глаза и прикрыла рукой рот. Выдавив какой-то неразборчивый звук, она проговорила:
— В таком случае… — И умолкла.
— Что? — спросил Генарр с внезапной тревогой.
— Ты не понял? Разве это не начало болезни? Личность её начала изменяться, уже страдает рассудок.
На миг Генарр застыл, погрузившись в раздумье, потом ответил:
— Нет, это невозможно. Во всех известных случаях ничего подобного не наблюдалось. Лихоманка здесь ни при чём.
— Но у неё же особый ум. Он и реагировать будет по-своему.
— Нет, — решительно отрезал Генарр. — Не верю этому и не хочу верить. По-моему, Марлена убеждена, что не заболеет, значит, так и будет. Возможно, она-то и поможет нам решить загадку лихоманки.
Инсигна побледнела.
— Так вот почему ты хочешь, чтобы она осталась на Эритро! Так, Сивер? Чтобы она подарила тебе оружие против этого врага?
— Нет. Я не хочу, чтобы она оставалась ради этого. Но раз уж она решила остаться, пусть поможет нам.
— Значит, она решила остаться на Эритро, и у тебя нет никаких возражений? Хочет остаться — и всё тут… По какой-то дурацкой прихоти, причин которой даже объяснить не может.
А мы оба не способны найти основания подобного сумасбродства. Неужели ты всерьёз думаешь, что ей следует разрешить остаться здесь просто потому, что она этого хочет? Как ты смеешь говорить это мне?
— Видишь ли, я испытываю известное желание поступить именно так, — с усилием произнёс Генарр.
— Тебе легко говорить. Она не твоя дочь. Это мой ребёнок.
Единственный…
— Знаю, — сказал Генарр, — единственная память о… Крайле. Не смотри на меня такими глазами. Я прекрасно знаю, что ты так и не смогла забыть его. Я понимаю твои чувства, — мягко закончил он, ощущая желание погладить склоненную голову Инсигны. — Знаешь, Эугения, если Марлена и в самом деле хочет заняться исследованием Эритро, то, по-моему, ничто её не остановит. И раз она абсолютно убеждена, что не заболеет, — такая убеждённость может сыграть здесь решающую роль. Активная уверенность в собственном душевном здоровье может способствовать образованию иммунитета.
Инсигна вскинула голову, глаза её сверкали.
— Ты несешь чушь! Нечего поддаваться романтическим настроениям ребёнка! Она тебе чужая. Ты не любишь её.
— Она мне не чужая, я полюбил её. Более того, она восхищает меня. Мы можем рискнуть. Одна только любовь не дала бы мне подобной уверенности, а вот восхищение… Подумай об этом.
И они молча посмотрели друг на друга.
