Энджи, тяжело дыша, стояла над ним, сжимая скользкий от крови багор.
«Убей его!»"
"Но когда Энджи наклонилась и вытащила из чехла Каганова охотничий нож, до нее долетел чей-то крик. Кричали будто издалека, и Паллорино едва обратила внимание. Опустившись на колени возле обмякшего Каганова, враз обессилев от головокружения, она поднесла острое блестящее лезвие к белой шее и надавила над самым адамовым яблоком, под рыжей бородой, краем сознания отмечая рыжую курчавую поросль на груди, под ошметками рубашки. Ей снова отчетливо вспомнилось, как он убивал неизвестную плачущую истощенную женщину.
– Рокси!
Энджи подняла глаза. Ветер? Или Мила?
Малютка в розовом вплотную подошла к обезображенному лицу Каганова и отрицательно покачала головой.
– Ни-ни, не убибай дядю…
Энджи поглядела в глаза своего отца – такие же серые, как у нее. Полные боли и ненависти. Каганов ее ненавидит. Ее собственный отец ненавидит ее, будучи самым гнусным, чудовищным убийцей.
Она надавила на нож, прорезая белую кожу.
– Ни-ни, Рокси, пе’естань! Рокси!
Энджи вздрогнула от тоненького голоска.
Глаза наполнились слезами. Она не такая, как ее отец. Она лучше, чем простая сумма ее прошлого.
«Не повторяй этого, Энджи! Только не как с «Крестителем»! Хватит ослепляющей ярости. Ты же нашла Милу, свою сестру! Ты вернулась за ней и за вашей мамой. Они бы этого не хотели. Им было бы больно увидеть, что он превратил тебя в убийцу!»
Ее затрясло, будто в судорожном припадке.
– Энджи! – кричал подбежавший Мэддокс. – Энджи, не делай этого! Остановись!
Она будто впервые услышала его голос, и сразу вернулись звуки – крики птиц, шорох волн, набегавших на галечный берег.
Руки Мэддокса, большие, сильные, опустились ей на плечи, уводя от окровавленного Каганова.
– Брось нож, Энджи, брось. Не стоит того. Мы его взяли, мы его уже взяли!
Но Энджи с силой вырвалась и наклонилась к самому лицу своего отца, проговорив так, чтобы слышал только Каганов:
– Я тебя не убью, сволочь. Так легко ты не отделаешься. Я заставлю тебя заплатить.
Я посажу тебя в клетку, как ты тех женщин, на весь остаток твоей жалкой, вонючей жизни.
Мэддокс поднял ее на ноги. У Энджи не осталось сил сопротивляться. Нож выпал у нее из руки, звякнув о кожу сапог. Ее трясло, зубы стучали, по лицу текли слезы.
Мэддокс развернул ее к себе, осторожно коснувшись рассеченной щеки, и заглянул в глаза.
– Соберись, – настойчиво зашептал он. – Энджи, соберись! Я здесь сам всем займусь, а ты иди с Беннетом.
