Энджи напечатала «Стирлинг Харрисон», и сердце сделало перебой, когда она увидела множество статей о перестрелке между полицией и перевозчиками наркотиков в ноябре девяносто первого года и аресте Майло Белкина и его подельника Семена Загорского.
Стирлинг Харрисон был тем случайным прохожим, которого сделала инвалидом злосчастная срикошетившая пуля двадцать второго калибра, выпущенная Загорским во время перестрелки.
– Двери нашей библиотеки закрываются…
Энджи быстро вела курсор вдоль списка статей, чувствуя, как иголочками покалывает кожу.
Узнав о том, что ее муж никогда не сможет ходить и будет вынужден оставить высокооплачиваемую должность в крупной энергокомпании (он работал на больших высотах, обслуживая линии электропередачи), Элейн Харрисон слезно поклялась перед журналистами, что они с мужем, совсем недавно ставшие родителями, выступят на суде над Семеном Загорским. Именно Загорский, сказала она репортерам, стрелял из пистолета двадцать второго калибра.
Элейн Харрисон пообещала, что будет привозить мужа в инвалидном кресле на каждое заседание комиссии по условно-досрочному освобождению, чтобы члены комиссии видели, как Загорский сломал им жизнь.
Энджи повела курсор ниже – и замерла.
В настоящее время Семен Загорский отбывает срок в тюрьме особого режима в Кельвине, во внутренней части Британской Колумбии. Очередное слушание о его условно-досрочном освобождении состоится через два дня, и на этот раз Стирлинг и Элейн Харрисон не смогут приехать и возразить, потому что они мертвы.
Энджи набрала «Семен Загорский».
На мониторе появилась газетная фотография времен его ареста.
Сердце затрепыхалось в горле. Энджи уставилась на экран, не в силах вздохнуть. В ушах начался тонкий звон, поле зрения сузилось, будто в тоннеле, чернота надвигалась со всех сторон, а Энджи кружилась и падала, падала вниз, вниз, вниз… в ту темную комнату своего детства, куда Алекс отправлял ее с помощью гипноза. Она снова очутилась среди гигантских кедров и бегала под солнцем, наступая на одуванчики, а соленый ветер запутывался в ее длинных волосах, и платье надувалось, как шатер.
Между стволами виднелась синяя морская гладь, а впереди, в траве, мелькали маленькие ножки. Энджи бежала за ними. Ножки, белые под розовым платьем с оборками, исчезали среди изумрудной травы.
– Мила, – позвала Энджи. – Мила, подожди, стой! – В ответ долетела трель детского смеха.
