Но всё же с краю, со стороны леса, уже стоял наспех сбитый из неотесанных веток, неуклюжий крест, на макушке которого кто-то пригвоздил пустую консервную банку, оставив в ней огарок свечи. Тут же, у холма, лежала колода, очевидно, заменявшая скамейку.
Погребенные здесь люди считались врагами рейха, и каждый, кто пытался ухаживать за их общей могилой, тоже рисковал. Вот почему и крест был несуразным, и колоду положили за кустами, чтобы те, кто мог оказаться на кладбище, не видели сидящего на ней.
— Здесь она и лежит, Мария наша… — тихо проговорил Крамарчук, первым подходя к могиле.
— Здесь… Кто бы мог нагадать ей такое там, в замурованном доте?
Беркут, увидев на глазах его слезы, тоже почувствовал, что горло сдавило спазмом, и он еле-еле сдерживается. Чтобы хоть как-то пересилить себя, Андрей дотянулся до креста, глубже всадил его в землю, подравнял и, достав зажигалку, зажег огарок свечи.
— Мы здесь. Мы пришли к тебе… — почти шепотом проговорил Николай, присев у могилы и подравнивая руками холм.
— Прости ты нас, ради Бога. Виноваты мы перед тобой. Не смогли, сестра, не сумели… Здесь мы, возле тебя…
— Помолчи, Николай, ради всех святых, помолчи… — почти простонал Андрей, опустившись на колоду.
Он снял шапку, закрыл лицо руками, и Крамарчук понял, что нужно было дать командиру подойти сюда одному. Однако уйти, вот так взять и вернуться в лес, он тоже не мог.
Стараясь не обращать внимания на капитана, Крамарчук принялся вскапывать немецким штыком землю рядом с могилой и подсыпать холм.
Но и сам не заметил, как снова начал «беседовать» с Марией, только уже совсем тихо, что-то приговаривая, о чем-то каясь и жалея, обещая, проклиная и клянясь…
А Беркут все это время сидел, опустив голову, и ему вспоминались то первая встреча с Марией в соседнем доте (она попала туда вместе с подругой, и комендант 201‑го приехал, чтобы увезти ее к себе), то их поездка на мотоцикле после боя у моста. А еще Мария вдруг виделась ему лежащей на камне, такой, какой запомнил ее, когда выбрались из дота (он почему-то часто вспоминал ее такой, лежащей на камне, в изодранной юбке), или спящей на лесной лежанке, возле взорванного дота комбата.
"
"Возродила память и ее нежный шепот в ту, первую ночь, когда он навестил ее в селе, в ночь их, как выразилась тогда Мария, «запретной партизанской любви»… Однако этого воспоминания Андрей как-то сразу застыдился: можно ли вспоминать такое, сидя у могилы? Наверное, это уже на грани святотатства.
