Заунывная, леденящая душу мелодия, которую они порождали, создавала какую-то особую, действительно монастырскую, атмосферу, склонявшую человека к исповеди и смирению.
— Скажи, капитан, ты меня сразу узнал? Как только увидел?
— Не сразу. Уже когда вернулся от тебя. Вспомнил, и не поверил. Штубер привык выполнять свои обещания, какими бы они ни были.
— И выполнил бы. Да, видно, спешить ему было некуда. Он ведь отобрал нас троих из группы «штрафников», которую через час должны были расстрелять. Сказал: «Для тех, кто сумеет соорудить хорошую виселицу, казнь будет отсрочена».
Не помилует, а всего лишь отстрочит, — вот так.
— И все же мастера сразу же нашлись, — саркастически осклабился Беркут. — Хоть виселицу для самого себя, лишь бы при деле.
— Да, нашлись, — с вызовом подтвердил Отшельник, поскольку сказанное задевало лично его. — Ты бы, ясное дело, не пошел, — предположил с не меньшим сарказмом.
— Строить себе виселицу? Ни при каких условиях.
— Даже если при этом появляется шанс… Несколько лишних минут, и топор в руке…
— Топор? Топор — да.
Об этом я как-то не подумал, — примирительно признал Беркут.
— А мы подумали. Потому-то сооружать вызвалось сразу девятеро. Девятеро взмолились о жестоком милосердии, которое даже там, в лагере военнопленных, называлось жизнью. И меня отобрали первым.
— Еще бы!
— Кто-то из охранников, из наших, местных полицаев, подсказал офицеру, что, мол, хороший мастер.
— Специалист по виселицам.
— Потом Штубер — так ты его называешь? — отобрал еще двоих.
Помню, отбирая, смотрел на руки. Чтобы мастеровые были.
— Что ж, в таком случае и смысл надписи: «Жизнь есть жестокое милосердие Божье» становится более понятным.
— Но пока что ты вспомнил меня только как «висельника», а ведь мы с тобой и раньше встречались.
— Когда ты приходил к моему доту, чтобы передать статуэтку нашей медсестре Марии Кристич?
— Узнал все-таки! — был приятно удивлен Отшельник. — Я, как видишь, тоже присматривался: ты или не ты? Виделись-то мы у дота мельком, да и потом ведь получалось, что комендант дота вроде бы погиб…
16"
"Отшельник повесил над огнем котелок с водой, подбросил в костер несколько сухих веток, а когда вода чуть-чуть подогрелась, опустил в котелок несколько заранее отмытых картофелин.
Беркуту показалось, что замолк он снова надолго, может быть, на весь вечер, и разговор следует считать законченным. Однако не торопил ни уходом своим, ни расспросами. Понимал, что для Отшельника рассказ этот и есть исповедь.
