— Скажи прямо: у тебя появилось какое-то предчувствие?
— У тебя его не появилось? Ты все еще веришь, что самолет прилетит, что его не собьют немецкие «мессеры» и что ты благополучно долетишь до Москвы?
— Волнение, конечно, есть.
— Вот и у меня оно проявляется. И касается прежде всего операции у ложного аэродрома. Может, просто сдают нервы, может, это я от усталости смертельной. Но если так упорно отговариваю тебя от участия в этой операции, значит, за этим что-то стоит. Возможно, предчувствие, а возможно, страх и безнадежность?
— Единственное, что я могу сказать в ответ, — хорошо, подумаю.
Кстати, тебе тоже советую. Принимай решение, и улетай на Большую землю вместе со мной.
— Свое решение я уже принял.
— Окончательное?
— Окончательное.
— Посвяти.
— Ухожу в Польшу. Завтра же. На рассвете.
— Один?
— Анна погибла, Корбач не согласился, Смаржевский предал. Еще несколько людей, на которых я рассчитывал, присоединиться ко мне не смогут: одни погибли, другие оказались в концлагере, третьи просто сломились… И таковых немало.
Стоит ли удивляться, что идти придется одному, благо партизанский опыт у меня имеется?
— Но ведь я тебя к другой мысли подвожу: зачем идти в Польшу? Оставайся здесь. Тем более что ты хотел создать отряд поляков здесь, в Украине. Вспомни, сколько раз мы обсуждали эту идею.
— Идей было много: от создания крупного польского отряда на Подолии до побега в Северную Африку, где формируются войска союзников и где я мог бы стать то ли польским легионером, то ли бойцом Иностранного легиона Франции.
— Припоминаю эти романтические фантазии.
— В каждой из которых ты со своим жестоким прагматизмом подстреливал меня на взлете.
— Извини, если что не так, — покровительственно улыбнулся Беркут.
— Однако остановился я в конце концов на самом сложном и наименее романтичном варианте: идти в сожженную, разоренную Польшу и сражаться там, пристав к любой партизанской группе. Я принял такое решение, капитан. Очень трудное, но очень важное для меня… решение.
Беркута так и подмывало вступить в спор с Владиславом, разубедить его, отговорить… Но всякий раз Беркута останавливало то, что завершил Мазовецкий свой рассказ словами: «Я принял такое решение. Очень трудное, но очень важное для меня… решение».
После двух-трех минут молчания, во время которого Мазовецкий настораживался при каждом вздохе Беркута, он вдруг положил капитану руку на плече и сказал:
— Спасибо, Беркут, что ты согласился со мной.
