Когда я поел, вывел гнедого на свежую траву, привязал его и вернулся к костру. Хоть я и опасался, что преследователи идут за мной по пятам, спать хотелось, хоть убей, и я решил, что волнуюсь напрасно.
Когда я открыл глаза, полковник Меткаф сидел на камне, держа меня на мушке револьвера.
— Ты, значит, Тайлер? — На вопрос это не было похоже, и мне показалось, будто полковник смотрит на меня как-то оценивающе.
Я осторожно сел. Рядом с седлом у меня лежал револьвер, прямо под рукой.
— Ты знаешь, кто я такой?
— Вы — полковник Меткаф.
Кто ж вас не знает?!
Он не сводил с меня глаз.
— А что еще знаешь?
Малость удивившись, я мотнул головой. И он сказал вполголоса:
— Тайлер, я тот, кто должен был убить Тейта Липмэна.
До меня смысл его слов дошел не сразу, но и тогда я не был до конца уверен.
— Что это значит?
— Говорят, содеянное нами остается жить после нас, а иногда, Тайлер, оно живет с нами. Ты заслуживаешь узнать то, что я тебе скажу. Но кроме нас об этом будет знать еще один человек, и больше никто.
Все это было для меня полной околесицей, но я не шелохнулся. А волноваться мне было о чем, уж поверьте. Раз здесь был полковник, значит, где-то неподалеку находился и Шайлоу. И с ним — все остальные, кто припас для меня веревку.
Он был выбрит, его одежда вычищена. Он выглядел как и всегда, полковник Эндрю Меткаф, главный человек в городе, слово которого — закон… и то был чаще всего хороший закон. Человек он был жесткий, но справедливый — во всяком случае, так о нем говорили.
Тут он опустил голову, и я осторожно потянулся к револьверу. А он говорит так тихо-тихо:
— Тайлер, я отец Розы Киллин.
Это меня остановило, да что там! Я так и застыл, глядя на него разинув рот.
— Ее мать была хорошая женщина… прекрасная женщина. Перед войной она с мужем вместе ехали сюда через равнины. По дороге ее муж умер. Я был тогда молодым лейтенантом, сопровождал с отрядом их обоз… Мужа она никогда не любила. Он был… нет, он был неплохой, но очень уж недалекий. После его смерти мы много времени проводили вместе.
Слишком много, и мы оба были молоды.
Она была из хорошей семьи — девушка благородных кровей. У нее в роду были испанские переселенцы, обосновавшиеся в Калифорнии, и ирландцы.
Меня вызвали в Санта-Фе, потом перебросили на восток, а затем началась Гражданская война. Прошло несколько лет, когда я получил от нее письмо. Она писала, что тяжело больна и умирает, и что у нее остается дочь… наша дочь.
Во время войны я женился.