Когда низ живота скручивает болезненным спазмом, Мирон Львович тянет меня за волосы, вынуждая выгнуться в пояснице. Прижав к себе одной рукой, другой ныряет между бедер и давит на клитор, пропуская его сквозь пальцы.
Насаженная на член, содрогаюсь в оргазме, что режет мыщцы острым ножом и пронзает позвоночник вспышкой. Мирон Львович шепчет на ухо отвратительные пошлости, растирая пальцами пульсирующий бугорок, и рвано вжимается в ягодицы. Его экстаз сливается с моим в единое целое, и мир на мгновение меркнет звенящей в вечности темнотой, что теплым потоком семени растекается внутри.
Интимные мышцы сокращаются, мягко обхватывая пульсирующий член, и рык Мирона затихает приглушенным стоном.
— А теперь, — хрипит, выскальзывает из меня и заботливо оправляет юбку, — поговорим, как взрослые люди.
Разворачивает к себе лицом и застегивает ширинку. Будь мы взрослыми и адекватными людьми, то этой ситуации не случилось. Мирон приглаживает волосы и заявляет:
— Я тебя не понимаю.
— А себя? — смотрю на него исподлобья.
— И себя в том числе, — тихо соглашается. — Соглашусь, игры пошли не по плану, но и отпускать я тебя пока не намерен.
— Пока? — охаю я и смеюсь. — То есть из-за эгоизма и неуемной похоти ты собрался меня взять временно замуж? Я все правильно понимаю?
— Ну… — Мирон хмурится и прячет руки в кармане брюк, перекатываясь с пяток на носки.
— Ты охренел? — тычу пальцем ему в грудь и развожу руками в стороны. — Может, ты мне еще денег предложишь, чтобы я вышла за тебя? Не нужны мне твои деньги! Ничего не нужно!
— Я утку с утятами в пруд запустил, — тихо и растерянно отвечает Мирон.
— Вот скажи, нахрена мне утка и четыре утенка?
Недоуменно моргаю и облокачиваюсь о стену, скрестив руки на груди:
— Не знаю.
— Птичник вот строят.
— Очень интересно.
Я впервые вижу Мирона таким взбудораженным. Нервной походкой вышагивает передо мной, а я озадаченно наблюдаю за ним. И через несколько секунд меня озаряет. Так это же я про утку и утят говорила, когда жабой восхищалась.
— Утка… — удивленно тяну я, — утята…
— Да, — останавливается и злобно зыркает на меня. — Они же вырастут и будет пять уток! Пять! Будут ходить и гадить везде!
— А утка белая или пестрая?
— Белая, а бывают другие? — ошарашенно спрашивает Мирон.
— Бывают, — обескураженно киваю я. — Бывают даже черные. Черные и с белой грудкой.
Смотрим другу в глаза, и Мирон глухо интересуется:
— Почему мы говорим об утках?
— Ты же начал, — пожимаю плечами.
И шмыгаю.
