Из будки у ворот выходит приземистый, широкоплечий мужчина в черной форме и тяжелых ботинках. Виталий тушит фары, и охранник подсвечивает фонарем номер. Поднимает мрачный взгляд и кивает.
— Мы, что, в тюрьму какую-то приехали? — нервно хихикаю я.
Охранник возвращается в будку, и ворота медленно отворяются. Машина трогается с места, и меня потряхивает от паники.
— Виталий, — шепчу я. — Скажите своему боссу, что он сошел с ума.
— От любви? — уточняет он и хитро смотрит в зеркало заднего вида. — Мирон Львович, Софья просила передать, что вы сошли с ума.
— Да какая же это любовь? — охаю я и, всплеснув рукой на Мирона, клокочу. — Он, что, меня любит? Нет!
— Так, ладно, — он мнет платок в руках и тянется ко мне. — Рот открой.
— Все! Я молчу! — неуклюже отползаю от Мирона. — И руки развяжи. Что у тебя за нездоровая тяга к связыванию?
— Ты молчишь или как?
— Молчу.
— Вот и молчи.
Сумасшедший. Это уже не заигрывания и совращение влюбленной секретарши, а… Да я даже не знаю, как назвать сложившеюся абсурдную ситуацию.
Как ему в голову пришло привезти меня домой к родителям?
Машина паркуется у крыльца белого особняка: панорамные окна, мраморная широкая лестница с массивными перилами, терраса с балюстрадами, а вокруг стриженный газон и каменные вазоны с цветущими кустами. Если это и тюрьма, то очень пафосная.
Мирон развязывает мои руки, и я обиженно тру запястья, глядя на него:
— Может, не надо?
— Выпрыгивай.
Да к черту. Если ему так хочется, то я, конечно, познакомлюсь с его родителями.
Пусть посмотрят, к чему привело их воспитание. Выползаю из машины, и к Мирону по ступеням бежит полная пожилая седовласая женщина в темном строгом платье и милом белом переднике:
— Мирон! Ты ли это?
— Я, — он позволяет себя обнять и вежливо просит, — разбуди маму с папой.
— Бегу, мой золотой, — семенит к крыльцу, а потом оглядывается на меня. — Бегу!
— Беги, Анна, — приказывает Мирон, и женщинами с охами скрывается за двойными дверями."
"Нерешительно топчусь на месте босыми ногами, и Мирон теперь приказывает мне:
— Идем.
А я как-то уже и не хочу никуда идти, и меня буквально тащат за собой со злым бурчанием:
— Софушка, ножками активнее работай.
Через минуту слабого сопротивления я сижу в просторной гостиной на софе, скромно сложив ручки на коленях. Тут красиво. Как во дворце: зеркала, белое дерево, позолота, парча, лепнина и резные витиеватые поверхности.
— Расслабься, — Мирон широко расставляет ноги и откидывается назад.
