– Аль не рад богатству да почестям? Радуйся, сынок, радуйся! Всё это теперь твоё кровное, потому как на крови заработанное. Высоко взлетел ты сынок, выше некуда! Возле царского престола обретаешься. Оно и понятно: где же тебе быть, как не возле царя, ты ведь теперь цареубийца! Кровь на тебе, Гриша, а через ту кровь смертный грех ты принял. Хватит ли жизни твоей беспутной, чтобы грех этот замолить? – и рассерженно застучала об пол клюкой.
Очнулся от стука Григорий, и слышит, что кто-то к нему в дверь стучится, открыть просит.
Встал Григорий, пошатываясь, подошёл к двери, а на пороге вестовой из полка с пакетом. Из пакета узнал Григорий, что его полк через три дня уходит маршем на летние квартиры под Царское село, где намечались большие манёвры. Как говорится – пожалуйте, господин поручик, в строй!
– Погодь маленько! – сказал Григорий вестовому и вышел во двор. Далеко ходить не стал: как был в штанах и рубахе, так в фонтан, где золотые рыбки плескались, и окунулся. После чего вбежал в дом, потребовал перемены платья, перо и бумагу.
Через полчаса вестовой ускакал в Петербург, увозя в потёртой походной сумке рапорт об отставке.
Оставшись один, Григорий, недолго думая, снял со стены пистолет с серебряной насечкой, приставил его к виску и спустил курок. Сухо щёлкнул курок, но ничего не произошло. Осечка!
– Даже смерть отвернулась от меня! – пробормотал бывший поручик и отбросил ненужный пистолет…
И опять потянулись деньки хмельные да похмельные, коим и счёт он потерял. Очнулся как-то Григорий и видит: хозяйство в запустении, половина дворни разбежалась, половина барским вином лакомится.
– Не вышел из меня помещик! – решил про себя Григорий, и вскорости, не торгуясь, имение и крепостных продал, а сам уехал в глухую деревеньку, затерявшуюся в Муромских лесах, что каким-то чудом от отцовского наследства осталась.
Так и жил Григорий в тишине и праздности: бродил с ружьём по окрестным лесам, разводил борзых, да в хмельном виде крепостным девкам подол задирал. И вот однажды, когда минуло бабье лето, и на смену пришёл дождливый и ветреный октябрь, забрели в деревеньку старообрядцы.
Попросились они у барина в его деревеньке зиму перезимовать. Крицкий был не против. Пусть живут, мало ли в деревне брошенных изб. Староверы барина поблагодарили, но от брошенных изб отказались, видимо, побрезговали.
– Продал бы ты лучше нам, барин, леса, да тёса на три дома, – попросил старший. – Мы дома поставим, до поры жить в них будем, а когда уйдём, всё тебе останется.
