Оказалось, Гиля теперь по состоянию здоровья не ездит по селам, а трудится в сидячем положении в местной артели, а там доходы другие.
И все это шепотом, на скорую руку, чтобы не слышал Мирослав.
Но зато он услышал другое: Мишенька приучился звать мою маму «мамэле», а Гилю — «татэле». И к тому же между собой они все втроем перебрасывались словами на идише. Да, Остер есть Остер, и окружение значит много.
Мирослав хотел приласкать мальчика по головке, но Мишенька не понял жеста и заплакал.
Моя мама бросилась его утешать:
— Мойшеле, Мойшеле, не плачь! Дядя хороший.
Дядя Мирослав тебя не обидит. — И смотрит на Мирослава как на постороннего знакомого, который забежал на минутку, а не приехал в гости к своей теще и своему, можно теперь сказать, сыну.
Мирослав не показал растерянности, наоборот, он быстро включился в обстановку:
— Я по-еврейски немножко знаю. Я ж родился возле завода Зайцева, на Подоле, там сплошь почти евреи. Мы в пещерах играли в Бейлиса. По старой памяти, так сказать.
Иди ко мне, хлопчик, ты ж маленький, а я большой. Я с маленькими не ругаюсь.
И так приветливо улыбнулся, что Мишенька ему поверил и пошел на колени.
Ну, ладно, думаю, главное сейчас — контакт между мальчиком и Мирославом, а я как-нибудь присоединюсь потом.
Пообедали мирно.
Гиля с Мирославом нашли общую тему — кожевенные заготовки и новости в обувной технологии. Гиля, человек без образования, а задавал умные вопросы. Мирослав с радостью доходчиво отвечал.
Тем более оба — фронтовики. Тут насчет воспоминаний и рассуждать нечего. Только останавливай.
Когда они с Мишенькой отправились гулять на Десну, мама рассказала мне следующее.
Месяца полтора назад явился Суркис. Трезвый. Пришел и уселся посреди комнаты с требованием сейчас же отдать ему сына.
Мишеньки, к счастью, дома не было — бегал с соседскими мальчиками на улице. Мама объяснила спокойно, что не имеет права распоряжаться ребенком. Что хоть Фима и отец, но есть же еще и мать.
И начать надо с матери. И причем по-хорошему. Как-то успокоила Фиму, покормила, налила стаканчик настойки. Он разомлел и попросился вздремнуть.
Когда заснул, мама переправила Мишеньку к дальним знакомым на другом конце Остра, на ночь. А когда с работы пришел Гиля, с Суркисом пошел другой разговор.
Гиля напрямую пригрозил милицией и объяснил, что цацкаться не будет, а даст в морду, даже и насмерть. За Мишеньку ему не жалко и в тюрьму сесть.
