Чуть ли не инфаркт с инсультом. Блюма тебе не говорила?
— Нет. Ничего не говорила.
— Не хочет беспокоить. Ты бы ей дала обещание какое-нибудь письменное, что не выгонишь. Глупость, конечно. Но ей будет спокойней.
Я кивнула. Не знаю почему, но так.
Мирослав продолжал:
— А Лазарь с Хасей переехали. Мотя от «Арсенала» получил квартиру, на окраине, в Виноградарях. Туда поехали Хася с Лазарем. А Мотя с семьей остался вроде в старой, но ее сменяли на другую. Но это по слухам. Никто ничего достоверно не знает. Если тебе очень надо — можно через горсправку.
Прямо завтра с утречка.
— Мне не надо. Раз не получилось — не надо. Все-таки надо уважать народные обычаи: собирать на похороны всех и по такому поводу выяснять отношения. А я тебя ни к Гиле, ни к маме не позвала. Не обижайся.
Мирослав мотнул головой:
— Не позвала. Мне Миша в письме описал, как прошло. Как Гиля мужественно умирал.
Я насторожилась.
— Гиля умер как солдат. Без стонов и упреков. Миша так и написал. Миша к сентиментальности не склонный.
Его Гиля так воспитал.
Мирослав запнулся, понял, что сказал не то. Но я стерпела. Гиля воспитал — значит, пусть Гиля. И не то я терпела и терплю.
Мне в голову стукнуло другое. Мне в голову стукнуло, что если с Блюмой что-нибудь случится, то Фима камнем ляжет на меня. Ни в какую больницу его не возьмут кормить-поить-стирать. Он тихий и без вреда окружающей среде. И куда его девать?
Но я свернула на Мишу. На Мишу, потому что он из всего стал нейтральной темой.
— О чем же вы столько лет без меня обсуждали с Мишей?
— Он в основном говорил с моей мамой.
Слушал ее. Однажды она ему говорит: «Миша, тебе же неизвестно, а Христос был еврей. Имей в виду!»
Миша ничего не понял.
Ты как раз в Москву перебралась, а он опять жил у Гили с Фаней. Я его часто забирал к себе на воскресенье. С субботы, с вечера.
Мама говорит: «Ты всем рассказывай, кто тебя обзывать будет».
Мама переживала, что у Миши еврейская внешность с годами становилась больше. Ну, я не стерпел такой темноты. Мама — простая женщина, неграмотная практически.
В смысле сегодняшнего момента. К тому же лежачая. Когда лежишь и лежишь, всякое в голову идет. Говорю ей без Мишиного присутствия: «Мама, не забивайте голову мальчику. Сейчас Бога нет. И говорить не о чем».
А мама отвечает: «Ну теперь нет. Я наперед ему советую. Вдруг опять будет».
Умерла она хорошо, правда. Быстро. Можно сказать, с надеждой, что опять будет ходить. Незадолго до Гили. Я Мише написал потом. На «до востребования».
