И это можно было залить водкой, пусть на время.
– Привет, – Зотов устало опустился на стул.
– Как там Татьяна?
– В истерике. Она, Мотя, сына потеряла. Петька вчера умер.
– Ты же сказал, что он довел мать? Он был жив!
– Пока я с Татьяной возился, тещу в морг определял, он что-то вколол себе. Вечером прихожу, а он в отрубе. В больнице ничего не смогли сделать. Передозировка. Может, нарочно?
– Леш, а ты не замечал раньше, что Петька употребляет?
– Никто ничего не замечал. Даже Танька своим носом не учуяла. Ей ведь что главное, чтобы у дитятки денежки были да машина под задницей.
Сколько раз ей говорил, что забаловала парня.
– Знаешь, Зотов, ты о нем как о чужом.
– Веришь, даже не стыдно. Никогда его понять не мог. Даже мальчишкой он был – кроме раздражения, у меня к нему ну никаких чувств! И ведь правда Федькиным отпрыском оказался. Я сегодня утром проснулся, альбом с его детскими фотографиями нашел. На одной ему лет семь, так вылитый Курлин! Как раньше не замечал?
– Не присматривался.
– Точно. Налей и мне водки, что ли!
– Ты же за рулем?
– Да хрен с ним.
Поставлю вон на стоянку. Куда надо, пешком дойду. Наливай. Сам-то что обмываешь?
– Ничего, – Роговцев потянулся к графину.
– Врешь. Я тебя, Мотя, знаю. Ты так не пил с Афгана. Что случилось? Ты мне даже о встрече с Галаниной ничего не рассказал. Кстати, новость хочешь? Арина – ее родная сестра.
– Какая Арина? Твоя?
– Моя, теперь точно моя, – Зотов победно улыбнулся. – Вспомни ту маленькую девочку, которая тогда не вовремя домой вернулась.
Это и была Арина. Вот так. Так что Катя?
– Катя… – Роговцев потер ладонью горящее лицо. – Катя чудом жива осталась. А я теперь, после встречи с ней, чуть жив…
– Матвей, между вами что произошло-то? Вчера?
– Было – расстояние в тридцать лет. А сейчас будто и не было его, – Роговцев все никак не мог решиться на то, чтобы рассказать Зотову о Кате все. Но и не рассказать он тоже не мог.
Зотов слушал и пил водку. Потому что без нее никак. Если верить, что ничего не придумано, становилось страшно.
Он видел, что Матвей не в себе. И Зотов никогда не видел, чтобы тот плакал. А Роговцев из всех сил пытался говорить спокойно. Но только пытался, потому что срывавшийся слишком часто голос выдавал его."
"– Понимаешь, с Надей все время было ровно. С первых дней. Она и сама такая. С ней ничего подобного в жизни случиться не могло. В принципе. Она никогда бы не рванула из города только потому, что остаться беременной без мужа – это дурной пример для младшей сестры.
