Я, правда, ничего не понял. Но аспиранта к нему пошлю.
– Спасибо.
Марина рассказала, какие надежды Георгий возлагает на сотрудничество с Колдуновым. Ян Александрович настолько умиротворяюще действовал на нее, что мысль об измене мужа совершенно вылетела из головы и сейчас Марина хлопотала о нем как о родном.
– Что ж, можно попробовать. Вам я тоже постараюсь помочь с работой, если вы дадите мне разумные объяснения по одному вопросу. Но об этом потом. Ждем Твердохлебова.
– Ян Александрович, как бы вас ни уважало руководство моей клиники, держать официального шизофреника в роли ответственного хирурга… Такое можно позволить только в специальных больницах для камикадзе.
– Это верно. Но есть куча других работ по специальности. Например, пойдете к нам оперативную хирургию преподавать, там вечно сотрудников не хватает.
Наконец психиатр появился. Седой доктор очень маленького роста выглядел лет на семьдесят, но на самом деле ему было гораздо меньше. Он мрачно взглянул на Марину – так, будто уже начал подвергать ее гипнозу.
– Иди погуляй, – сказал он Колдунову после церемонии представления. – Чтобы минимум час духу твоего тут не было.
Психиатр по-хозяйски расположился за письменным столом и резким жестом указал Марине на стул напротив. Беседа началась."
"Твердохлебов не пытался расположить Марину к себе и обманом вытянуть на свет божий какие-нибудь ее интимные мысли – наоборот, опрашивал четко, по-военному. Единственный проблеск чувств в этом психоанализирующем автомате Марина уловила, когда он попросил ее разрешения закурить.
Затянувшись, психиатр уставился на портрет Николая Ивановича Пирогова, да так сурово, словно и у него подозревал отклонения.
– Вы пьете? – наконец спросил он.
– Нет.
– А если подумать? Говорите правду, кроме меня, никто об этом не узнает.
– Нет, доктор, с диабетом не разгуляешься. Я пока стараюсь компенсироваться диетой, поэтому не пью. Вот когда на инсулин сяду, тогда начну, – попробовала пошутить Марина.
Но Твердохлебов не улыбнулся.
– Наркотики?
– Что вы!
– Трава?
– Нет.
– Тогда лекарственная зависимость? Антидепрессантами увлекались? Или снотворными?
– Доктор, я ж хирург! Мне реакция нужна. Самая вредная привычка у меня – кофе. Расшатывает, конечно, нервы, но не до чертей же.
– Это мне решать, – отрезал Твердохлебов. – У вас, дорогая моя, острый психоз на почве приема галлюциногенных препаратов. Так что вспоминайте, что вы там пили, ели, кололи или нюхали. Ни о какой шизофрении речи быть не может.
