— А подешевле ничего нет? — стесняясь себя самого, спросил Демьян Григорьевич, припоминая, сколько у него осталось наличности, и прикидывая, как долго ему придется задержаться в бывшей столице.
— Подешевле — нет. Ну, так берете номер? — нетерпеливо переспросила она, косясь многозначительно на швейцара, в том смысле, что прут всякие из глубинки, а денег не имеют.
— Скажите, барышня, а где тут у вас поэкономнее можно остановиться? — проглотив обиду, спросил Демьян Григорьевич.
— Не знаю. Я не справочное бюро. Если проживать в гостинице не собираетесь, покиньте помещение, товарищ, — сурово распорядилась дамочка приказным тоном.
"
"«Ах ты, мочалка размалеванная!» — потерял терпение Демьян Григорьевич. Очень ему не хотелось светить служебным удостоверением, уж больно по щепетильному делу он прибыл, ну да, видно, без этого никак.
— Ну, вот что, ты, контра недобитая, — суя в нос побледневшей крале корочку, прошипел свердловский чекист Демьян Григорьевич Будников, — живо отвечай, где у вас честный человек остановиться может, не то я тебя быстро пристрою на постой за казенный счет.
— Я… Я… простите, пожалуйста, но у нас правда все дорого, и в других гостиницах. Там еще дороже. Правда-правда. А где еще, я не знаю, может, в «Доме крестьянина». Семен Гаврилович! Где вот товарищу остановиться можно? — плаксивым испуганным голосом позвала она швейцара.
Швейцар, издалека наблюдавший за их беседой и сориентировавшийся в ситуации, подплыл к ним плавной услужливой походочкой.
— Я бы товарищу посоветовал обратно на вокзал прогуляться.
Там возле перронов бабульки всяческие ошиваются, могут угол сдать недорого. Если какую почище, поопрятнее выбрать, то можно с комфортом устроиться. И цена небольшая.
Демьян Григорьевич спрятал удостоверение, зыркнул на размалеванную кралю со швейцаром строгим взглядом и, подхватив чемодан, двинулся обратно на вокзал.
А так, пожалуй что, и лучше будет, размышлял он, перебегая площадь, для его дел сподручнее.
— Ну, вот, милок. Вот тут, за занавесочкой, место твое будет, — довольно бормотала бабка, заводя гостя в маленькую опрятную комнатку с одним окошечком.
— Я ж, милый, не из корысти угол-то сдаю. От нужды. Сынок мой в восемнадцатом году сгинул в борьбе за рабоче-крестьянское дело, а дочка от тифа померла еще в двадцатом, внуки от голоду померли. Одна я осталась. Одна.
— Ладно. Вот тебе за два дня, и не мешай, — грубо прервал ее Демьян Григорьевич, доставая открытку, что полковнику Кобылинскому из Ленинграда пришла.
