Но она держалась довольно спокойно, только временами поглядывала с откровенной тоской.
– Мне медаль не полагается? – усмехнулась она, плеснув в стаканы еще на два пальца. – За стойкое поведение под пытками? Серьезно, я с самого начала принялась отчаянно визжать, что ничего не знаю, они, похоже, шума не хотели, вот и принялись за супруга. Прижгли, гады, до сих пор болит… – Она коснулась пальцами левой груди. – Хоть и смазали чем-то импортным.
Мазур выпил свое виски, как лекарство, досадливо поморщился и налил себе еще.
Идти никуда не хотелось – куда и зачем?
– Я пойду быстренько душ приму, – сказала Ирина, вставая. – Мне тут халат раздобыли, как раз собралась мыться, тут ты пришел… Что поглядываешь? Не рыдаю? Сама понимаю, что следовало бы, но что-то замкнуло намертво и такая блокировка встала, что наружу ни единой слезинки не лезет…
– Это бывает, – сказал Мазур глухо. – Я пошел?
– Посиди, если не спешишь. Есть к тебе пара вопросов…
Она ушла, а Мазур уселся на подоконник, тупо таращился на покрытую множеством палых листьев улицу Стояла тишина, как обычно.
Не хотелось верить, что он сам загнал себя в некий жизненный тупик – в дополнение ко всему пережитому Понемногу стемнело совсем, на столе горела лампа, а Мазур так и сидел в темноте, сгорбившись.
Вернулась Ирина, села в кресло, небрежно запахнув халат. Полы тут же соскользнули с колен. Мазур смотрел на ее высоко открытые ноги, на лицо, из-за глубокой тени казавшееся совсем молодым.
Ощущение было жутковатое: временами столь остро и пронзительно мерещилось, будто перед ним сидит Ольга, новая, чуть повзрослевшая, набравшаяся печального и, в общем-то, не особенно и нужного жизненного опыта, что нехороший холодок подступал к затылку.
Ирина медленно вытянула руку, взяла налитый на четверть стакан, поднесла к губам. Во впадинке под макушкой, куда так надежно бывает всаживать пулю, у Мазура торчал кусочек льда.
Она выпила до дна, отставила стакан и тихо спросила:
– Во что ты втравил Ольгу? Она что, тоже имела отношение к чему-то… такому?
Он тяжко вздохнул:
– Ни к чему она не имела отношения.
И ни во что я ее не впутывал. Жизнь впутала. Судьба…
– Бог ты мой, – сказала Ирина еще тише. – Дочку убили, муж – тряпка, зять – непонятно кто. Какие, к черту, флотские инженеры и засекреченные агрегаты, у всех тут – глаза убийц, даже у Лымаря. То-то у тебя орденских планок до пупа.
