Лизавета даже смутилась — вот надо же было ему так ей сказать при всех! Но потом вдохнула, выдохнула и подумала — что ж теперь, раз она самое слабое звено, то или терпеть, или переставать быть тем самым слабым звеном. Так что обижаться не на что.
Дорога шла к горам. Оценить высоту на глаз Лизавета не могла, и память не подсказывала, какие горы были в реальной Италии. Побывать в них ей не довелось, и даже если случалось ехать через горы — например, из Венеции во Флоренцию — то ехали они всё время по тоннелям.
Но снежных шапок на горах не было, и это обнадёживало.
В краях Лизаветы на некоторых вершинах и летом встречался снег, что говорить про зиму, а здесь всё было не так — тепло и в смысле климата очень прилично. Она вспоминала свои неосторожные слова — что хотела бы хоть раз в жизни перезимовать без холодов, без минус тридцать с лишним, когда кажется, что сам воздух замерзает, и ты только рот разеваешь, а вдохнуть не можешь. Или если ударит сороковник, и ты идёшь по улице в тяжёлой мутоновой шубе, и не чувствуешь её веса на плечах.
По сравнению с этим дождь казался лёгкой неприятностью.
Впрочем, пока даже и дождя не было. Светило солнышко, под ногами зеленела трава, вечнозелёные сосны топорщили иглы. И даже какие-то мелкие цветочки лиловели на обочине. Зима, это зима, здешняя зима выглядит вот так.
— Тилечка, скажи, это у вас как называется — ещё осень или уже зима?
— Осень, — с готовностью кивнула девочка. — Зима начнётся после Перелома года. Сейчас просто такое время, непонятное — самое тёмное.
— А потом как — светлее?
— Да, и холоднее. Без шапки, наверное, совсем холодно, и без плаща.
Без шапки и без плаща, значит. Здешние шапочки годились, по Лизаветиному мнению, разве что на сентябрь. На сухой и тёплый сентябрь. Как и плащи.
Обедали на берегу спускавшейся с гор речки — у неё была на удивление вкусная вода. Вообще здешняя вода Лизавету бесила неимоверно, ну да после родного города вода хоть где казалась плохой. Но строго говоря, в Палюде она была лучше, чем в Фаро, а здесь — и вовсе хорошая.
Лизавета сидела на камне, черпала воду ладонью и пила. И снова пила. Потом привела к воде Огонька, и тот тоже пил и благодарно фыркал, ему нравилось.
После обеда дорога то и дело пересекала какие-то овраги и заросли кустов. И в одном таком овраге, заросшем кустами для комплекта, их и поджидали неприятности."
"Резкий непонятный свист выдернул Лизавету из послеобеденной дремоты. Заругался храмовый служка Коста — ему в мешок попал арбалетный болт.
