Наша гордость, «тридцатьчетверка», горела, а башня, отброшенная взрывом боезапаса, валялась рядом. От БТ-7 командира первого взвода после прямого попадания гаубичного снаряда осталась сплющенная башня и дымящийся корпус. Из экипажа никто не уцелел. «Бэтэшку» нашего взводного, с развороченными колесами и сорванной гусеницей, завалило набок. Погиб механик-водитель. Лейтенант Князьков и Паша Закутный отделались контузиями и синяками.
Среди раненых лежал механик-водитель командира роты Шарафутдинов, весь в крови, словно его окунули в лужу с бурой краской.
Мы успели привыкнуть к добродушному, смешливому татарину, не подходящему по своей огромной комплекции в танкисты. Шараф, как мы, был из недоучившихся курсантов. Но еще до войны он работал на тракторе, а в училище освоил вождение Т-34. Наверное, Шарафутдинов был умелым механиком, поэтому Тихомиров взял его к себе. Он был в дружбе с командиром роты, но не выделывался. Шараф, как правило, знал обстановку лучше нас, а когда мы его спрашивали о чем-то, то он не делал из событий великой тайны: когда ожидается наступление или когда привезут боеприпасы и еду.
Сейчас сержант, перемотанный бинтами и полосками нательной рубашки, тяжело дышал. В него попало не меньше десятка осколков.
— Иван… я жить буду? — с трудом спросил он у Войтика, признанного специалиста в медицине.
— Будешь. Конечно, будешь, — и чтобы убедить тяжело раненного Шарафа, стал перечислять: — Кровь изо рта не идет, значит, легкие не пробиты. Голова так, вскользь. А мясо зарастет.
— Врешь ты, Ванька…
— Ей-богу, — перекрестился Войтик — Кто угодно подтвердит.
Но Шараф, не слыша его, закрыл глаза. Наверное, потерял сознание.
— Правда, выживет? — спросил я.
— Должон бы, — уже менее уверенно пожал плечами белорус. — Здоровый мужик. В санбат его быстрее надо.
Мы обнялись с Пашей Закутным.
— Живой, Пашка?
— Угу. Только мордой о казенник крепко приложило. А вообще, повезло. Как вспомню — жуть берет. Сверкнуло, грохнуло, танк как в стену врезался. Осколок у меня под мышкой прошел.
Вот здесь… телогрейку порвало. И гильзу снарядную пробило. Порох почему-то не загорелся, поэтому мы с лейтенантом и уцелели. А нашего механика наповал. Жаль его. Хороший парень был. Хочешь, я тебе тот снаряд принесу? Сейчас…
Он вырвался, пошел к танку. Его шатнуло, и я посадил Пашу Закутного на траву. Князьков, в обычной, туго подпоясанной гимнастерке, с трофейной кобурой на поясе, обнял нас с Федей.
— Живы, ребята?
— Живы.
— Молодцы.
