Тот надулся и не разрешил позвонить в штаб дивизии.
— У меня раненые подохнут, пока ты выделываешься. Давай телефон! — заорал Шевченко."
"В окровавленном комбинезоне, перебинтованный через живот, со свезенной до мяса щекой, Шевченко выглядел жутковато. Вскоре приехали представители дивизии, и нас отправили в медсанбат. Кого лечили в медсанбате, кого отправили в госпиталь. Мы с Шевченко и Никоном остались в санбате. Обнялись с Мишей Глазковым, Гошей, которых с другими тяжело раненными увозили в госпиталь.
В санбате я пролежал дней двенадцать.
Потом нас, как штрафников, оставшихся в живых, полторы недели продержали в отдельной землянке на краю военного городка. Оформляли документы, ждали решения военного совета Армии. Как я понял, дело осложнялось тем, что несколько штрафников считались без вести пропавшими. Я давал показания в отношении капитана, которого Шевченко послал на Т-60 отвлечь от нас немцев. Скорее всего, он погиб вместе с экипажем. Я добросовестно изложил на бумаге, что слышал взрывы гранат, очереди автоматической пушки Т-60.
То есть люди сражались. Писали объяснения и другие бойцы.
Приехал Шевченко, привез мне комплект офицерской формы и новые сапоги. Николаю и Никону — теплое белье. Вечером посидели в стороне, среди облетающих осин, выпили фляжку водки, с жадностью ели хлеб с салом и тушенкой. Часть еды оставили ребятам. Федор сказал, что решение в отношении нас придет со дня на день. Все штрафники реабилитированы. А сколько нас осталось: штрафников и просто бойцов и командиров? Двенадцать-тринадцать человек из семидесяти.
Вот чего стоили эти «дерзкие» рейды по тылам! Правда, и немцам от нас досталось. Потери от наших внезапных налетов и засад они понесли куда больше, чем мы.
Уезжая, Шевченко обещал ускорить оформление документов. Мы попрощались, я подшил новую форму, нацепил сержантские треугольники и пошел прогуляться. Младший лейтенант на КПП знал, кто мы такие, и разрешил мне выйти.
Я долго бродил по окраине городка. Меня тянуло к людям… и к женщинам.
Сидеть в землянке осточертело. Вечером пошел на танцы и познакомился с женщиной, года на три постарше. Она мне понравилась, звали ее Таня. Ни тушенки, ни ворованного белья, как это было в Новониколаевском, никто с меня не требовал. Просто Таня привела вечером после танцев к себе, выставила бутылку самогона и сковороду жареной картошки. Ее четырехлетний сын поужинал вместе с нами и лез меня расспрашивать «про войну». Мне было не до него.
