Тройка военных, в звании подполковников и батальонного комиссара, долго отчитывала меня за оставление боевой техники врагу.
— Ты понимаешь, что из орудия твоего танка немцы могли стрелять по твоим же товарищам?
— Так точно, понимаю.
— Что за это бывает, знаешь?
— Знаю. Только, может, не надо меня расстреливать. Я пушкой неплохо владею. Дайте возможность… искуплю.
Вряд ли мои наивные заверения сыграли какую-то роль. Да, я боялся расстрела. Наслушался истерик, криков обреченных, выстрелов в овражке. От сурового приговора меня снова спасла контузия, отчаянная стрельба в никуда и подбитый немецкий танк.
Сыграла роль еще одна важная причина. Я считался к этому времени довольно опытным танкистом, а вина моя была спорная. Не уничтожил свой поврежденный танк? Но я ведь был контужен.
В те дни уже шли бои в Сталинграде. Это слово не сходило со сводок и страниц газет. Было категорично объявлено, что Сталинград не сдадут. Но и Гитлер с не меньшей категоричностью заявлял, что Сталинград практически взят.
Чтобы оттянуть часть немецких войск от Сталинграда, на всех участках фронтов проводились крупные и мелкие контрнаступления и операции, в том числе рейды в тыл врага.
Мне объявили, что за самовольное оставление боевой техники врагу и самовольный уход с позиции приговором трибунала я разжалован в рядовые, приговорен к 7 годам заключения, с заменой наказания штрафной ротой сроком на два месяца. Меня отвезли в другое место, где собрали человек двенадцать проштрафившихся танкистов, а затем нас по одному вызывал на беседу какой-то капитан с эмблемами танкиста и старший лейтенант-особист.
Как я понял, из особого отдела армии. Особист больше помалкивал, а вопросы задавал капитан со шрамом, пересекавшим губу, и орденом Красной Звезды. Фамилия его была Крылов.
— В пехоте для тебя, Алексей, место уже приготовлено. Может, выживешь, а может, погибнешь. Но у меня другое предложение. Как насчет возвращения в танкисты?
— Я не против.
— Только рота, которой я командую, будет выполнять специальное задание.
Шансов погибнуть — не меньше. Драться будем на переднем крае, а понадобится — в тылу у фашистов. Не сбежишь в плен?
— Не сбегу, — я хотел добавить что-то еще, но в горле пересохло, и я молча кивнул.
Мне налили воды, особист веско заметил:"
"— Тебе доверяют. Ты не дезертир и не трус. Но приказ нарушил. А если нарушишь снова или сбежишь, то расплачиваться будет твоя семья.
Поговорили еще, и я дал согласие.
