Кто вообще будет пить спиртное в такую жару? Ну, кроме моего отца, тот пьет всегда и все.
Кое-как взяв тяжелый поднос, снова вышла в зал, делаю несколько быстрых шагов.
– Я все верну, до последнего рубля верну, вы ведь знаете, Хозяин, Захир очень вас уважает, вся моя семья каждый вечер, просит Аллаха о вашем здоровье и благополучии.
– Ты обманул меня, и я из-за этого приехал в эту дыру, чтоб провонять жиром в твоей забегаловке и слушать твое нытье.
Низкий мужской голос, в нем скопился гнев, я, на миг отвлекаясь услышанным, забыла, что совсем недавно чуть не упала споткнувшись.
Несколько секунд моей бесполезной жизни растянулись в бесконечность позора, стыда и дикого страха.
Я вместе со всем содержимым золоченого подноса падаю на пол, больно ударяясь локтями, графин с коньяком разбивается на мелкие осколки, мясо, лимон, шоколад, пирог – все разлетается в разные стороны. А у меня закладывает уши от звенящий тишины, и накатывает ужас от того, что меня ждет за случившееся.
Встаю на колени, начинаю все собирать с пола, не замечаю, как вновь текут слезы, в глазах пелена, слышу лишь крик на чужом языке, приправленный русским матом. А еще взгляды ненависти и презрения, словно к отребью, что недостойно даже собирать остатки еды.
– Ах ты сучка косорукая! Совсем слепая! Дрянь такая! Как тебя еще земля носит, сука паршивая.
Это за моей спиной причитает Фатима, Захир, прибавляя еще несколько бранных слов, подливает масло в огонь. Шмыгаю носом, зажмуриваюсь, а когда вновь открываю глаза и тянусь за осколком стекла, рука замирает, вижу начищенные до блеска туфли, сердце пропускает несколько ударов.
– Извините, я случайно, я сейчас все уберу, извините меня,– не слышу свой голос, в ушах звон.
Вытираю рукой слезы, стоя на коленях, смотрю наверх, это Захир, его туфли, его потное и жирное лицо, искаженное гримасой ненависти.
– Ты, сучка, все отработаешь, все, что разбила сейчас перед моим дорогим гостем.
Быстро смотрю в сторону, на сидящего вполоборота за столиком мужчину, но его силуэт расплывается, не могу разглядеть лица. Лишь чувствую, как он смотрит, и от этого внутри все сжимается, как перед прыжком с тарзанки.
– Простите меня… простите… я… я… сейчас все уберу.
– Пошла вон отсюда, шваль.
Захир цедит слова сквозь зубы, сжимаю в ладони осколок стекла, он обжигающей болью впивается в кожу, чувствую тепло растекающейся крови и горькую обиду.
