— Никогда больше! — Ревет человекообразная бабочка Эрей Авель. — Никогда больше!
Это уже удаляющийся рев.
Задыхаюсь… нет, не от наплывающей боли и невольного страха. От досады, что он не узнал меня!
* * *Утро. Разбитая, всеми заплеванная, я отправилась в главный шатер. Все на работу, а я к старосте лагеря. Так как мужчины болтливые, да и по жизни сплетники еще те, я заранее знала, что меня ожидает допрос. За старостой послали гонца еще ночью. А мне завязали руки, залепили рот и кинули в отдельную клетку.
Иду, в груди подавленность борется с торжеством.
С одной стороны безумно рада, что Эрей Авель жив. А с другой — расстроена. Он не такой… Злой, страшный, к тому же не узнал меня. Или не увидел?!
А третьего не дано. Не хочу верить, что увидел, узнал и не принял, пренебрег. Нет, нет и нет. Немыслимо!
И все равно в груди теплиться надежда, что он не такой. Просто притворяется, чтобы держать этих крестьян в страхе. А когда был со мной, видела его настоящего. Такого… такого теплого, притягательного, ласкового, надежного и волшебного.
Моего Эрея Авеля.
А что до его слов. У этих человекообразных бабочек, похоже, комплексы на тему имен. Надо будет разобраться с этим, поспрашивать. Но аккуратно. Бабка Дульсия тогда быстро выгнала, стоило только кланы их упомянуть.
Ведет вчерашний пьяница, в глаза даже не смотрит. Стыдно?
Подошли к шатру, распахнули полог. Пахнуло жаром, как из парилки. А еще утро! Внутри — теплица, огурцов только не хватает. Сидят мужчины полукругом на мешках, пеньках и досках.
Посередине столбик доверху, что центр палатки натягивает и поддерживает форму. Знаю такое, видела на полигоне, как папины солдаты за полчаса палатку разворачивали, сворачивали, снова разворачивали. Тренировались. А я маленькая сидела на коленках у капитана дяди Миши и хлопала в ладоши от восторга.
Четко посередине, за столбиком дедушка сидит в бежевой рубахе нараспашку с пышными рукавами, в глаза бросаются густые черные кудри на медной груди, что выдает его сельскохозяйственный профиль, коричневые штаны кожей протертой поблескивают.
Поежилась, бедный, преет, сидит. У этого стул нормальный, значит, он тут барин.
Смотрит на меня хмуро, но не со злостью, скорее читается озадаченность. А остальные поглядывают то на него, то на меня.
— Ну здравствуй, дочка, — выдает дедуля. Голос мягкий, мудрый, добрый такой.
— Здравствуйте, — выдаю сипло, голосу моему «алес» после вчерашнего. Пытаюсь продрать горлышко. Побаливает.
— Дочка, ты поближе подходи. Дай рассмотрю.
