Поначалу Кожан не надеялся, что и здесь найдется кто-то, способный с ними объясниться, но оказалось, что одно лето назад в дружине Улава завелся некий Родульв Булгарин, родом из булгарских русов, из города Булгара на среднем Итиле, по каким-то своим причинам покинувший родные края и прибившийся к Улаву. Он хорошо знал язык булгар, схожий с хазарским, и охотно взялся перевести пленным вопросы Улава.
Привели их в обчину, где жил Улав с ближней дружиной; от такого множества чужих людей местные старейшины убрали чуров в свои укладки, в очаге горел огонь, дым тянуло в оконца и открытую дверь, но в обчине висело марево.
Тем не менее народу набилось столько, что не протолкнуться – всем хотелось узнать хоть что-то о враге, с которым предстояло вскоре встретиться, и теперь к этому впервые представилась возможность. Улав конунг занял почетное место у очага, где на общинных пирах сидит глава рода, а Кожан встал у него за спиной, будто некий живой чур. Зато отсюда ему все было хорошо видно и слышно.
Он почти касался спины Улава, видел прямо перед собой его голову в куньей островерхой шапке, крытой полосатым сине-зеленым шелком; длинный конец шапки был украшен серебряным узорным наконечником и лихо загнут набок. Так носили шапки свеи в богатых поселениях на озере Лёг, а Сюрнес мог гордиться тем, что все известное у конунгов Свеаланда доходит до него не позднее следующего лета. Кожан видел, что седины в отцовской бороде стало больше за эти две зимы, да и в целом он стал видеть его как-то яснее, чем в детстве.
От непривычной близости к отцу сильно билось сердце. После двухлетней разлуки Кожан ощущал присутствие отца совсем по-другому. Улав всегда был добр к своему единственному наследнику, но раньше Кожан был ребенком. Теперь изменилось нечто важное, нечто в нем самом. Он заметно вырос, хотя еще уступал отцу в росте, и голос его утратит детскую звонкость. Но главное, за эти две зимы он заметно приблизился к тому мужчине и вождю, которым ему предстояло стать; этого еще не произошло, но теперь Улав ясно видел в нем это будущее, уже довольно близкое.
Иное, уже почти равное отношение сказывалось и во взгляде его, в каждом слове, с которым он обращался к Кожану. Зная, что сына сейчас не следует называть настоящим именем, он обращался к нему просто «дружище», и каждый раз при этом Кожан поджимал губы, чтобы подавить невольную улыбку.
Первым в обчину привели самого знатного из пленников.
