План, как и все удачные идеи, был гениален и прост: пока старый караул уже клюет носом, а новый еще не вошел во вкус службы, прошмыгнуть с основным «капиталом» к Левицкому. Мелочевку: карты, кости, табак — Изя уже рассовал по разным щелям под нашими нарами, устроив там филиал склада Бугра.
Дождавшись нужного часа, когда барак погрузился в симфонию храпа, кашля и бормотания во сне, мы приступили. Я, Тит и Сафар — ударная группа доставки. Фомич — на стреме у двери. Изя — главный по логистике и панике, метался рядом, шипел и чуть не плакал от волнения.
— Тише, тише, шоб ви так крались к чужим женам! — шептал он, когда Тит случайно задел сапогом чью-то спящую ногу. — Ой-вэй, да тише же! Зачем нам эти беды на наш тухес?
Мы вытащили тяжелые свертки с тулупами и сапогами, водкой и всем остальным. Задача — пронести их через весь барак мимо спящих и не очень арестантов, многие из которых наверняка не отказались бы от такого добра. Шли на цыпочках, как балерины Мариинского театру. Тит нес львиную долю, легко взвалив на плечо пару тугих тюков.
Мы с Сафаром тащили остальное.
У двери Фомич дал знак — «чисто». Тут снова пришлось «позолотить ручку» сонному охраннику, который сделал вид, что крепко спит и ничего не видит. Выскользнули во двор. Морозный воздух обжег легкие. Луна, как фонарь надзирателя, холодно освещала тюремный двор. Перебежками, стараясь держаться в тени строений, добрались до пристройки Левицкого.
Тихонько постучали. Дверь приоткрылась, показалось бледное лицо корнета.
Вид у него был такой, будто он ждал не нас, а как минимум начальника Третьего отделения с ордером на расстрел.
— Быстрее! — прошипел он, украдкой оглядываясь по сторонам.
Мы ввалились внутрь, затаскивая наше богатство. Каморка Левицкого тут же превратилась в склад меховых изделий.
— Под топчан! Живо! — шепотом скомандовал я.
Начали запихивать тюки под низкое ложе Левицкого. Места оказалось не так много. Пришлось утрамбовывать.
— Ой, помнутся же! — причитал Изя, пытаясь аккуратно уложить тулупы.
— Никакого виду не будет!
— Заткнись, Изя! — прошипел я. — Главное — спрятать!
Левицкий стоял рядом, нервно теребя ворот своей рубашки, и смотрел на все это с выражением мученика. На его лице читалось: «Во что я ввязался⁈» — но отступать было поздно.
Наконец, все было утрамбовано. Сверху забросали каким-то тряпьем, что валялось у Левицкого в углу. Выглядело подозрительно, но лучше, чем ничего.
— Все! — выдохнул я.