Мороз сковывал лицо и руки. Он сел на лавочку, закурил. Хотел прилечь и умереть, но заметил на краю лавки маленький шерстяной комок. Взял в руки. Это был замерзший полуторамесячный котенок. Почти мертвый. Белый с черными пятнами. Костик растер его тельце, надышал ему в нос горячим воздухом с перегаром. Затолкал за футболку, к голому телу, утянул куртку и отправился искать остановку автобуса. Пока доехал до метро «Новые Черемушки», пустили первые поезда. Долго трясся в вагоне, засыпая и просыпаясь, несколько раз проезжая мимо «Китай-города», где нужно было пересаживаться, возвращался снова.
На финишной прямой почувствовал, как возле сердца что-то зашевелилось. Вытащил оттаявшего котенка, расцеловал его в нос. В общагу прибыл к подъему. Зашел измученный, достал кота.
– Это Варфоломей. Он будет жить у нас. Ему – молока, мне – рассолу.
Антон уложил Костика в постель, Славочка пошел в коридор к холодильнику, взял банку из-под соленых огурцов и соседское молоко.
– Этому уже ничего не надо, – сказал Антон, махнув на кровать.
– Он спит.
Славочка долго искал, во что бы налить молоко, Антон подцепил последний кусок ставриды из консервной банки и кивком головы дал понять, что сейчас помоет и принесет обратно.
Варфоломей пил, захлебываясь и чихая. Он был грязный, тощий, с черными подтеками из носа и глаз.
– Все равно его выкинут, кто-нибудь да настучит, – сказал Антон.
– Нужно найти лоток и газеты. – Славочка смотрел на тельце, надувающееся от молока, как рыба-еж.
К вечеру Костик протрезвел, искупал кота под краном в туалете, намыливая глаза и нос, завернул в свое полотенце.
Варфоломей урчал с подвыванием, норовя ткнуться головой в подбородок Костика. Славочка купил ему мороженую кильку, Антон раздобыл лоток. Варфоломей сразу продемонстрировал железную дисциплину, пописав в лоток, съев сваренную рыбу и улегшись спать в чехол из-под Костиковой виолончели.
– Умный парень, – усмехнулся Антон. – Может, продержится.
Ночью Варфоломей подошел к Костиковой кровати и деликатно мяукнул. Костик загреб его рукой с пола и сунул себе под мышку.
Так они и проспали два оставшихся года.
Кот оказался крайне музыкальным. Когда Антон мусолил на скрипке одну и ту же фразу, повторяя ее из раза в раз, Варфоломей, спящий на Костиковой постели, отводил назад ухо и издавал низкий матерный звук «маво-о-о» с ударением на последний слог. Костика он слушал благоговейно, с широко раскрытыми глазами, сидя на полу, и поворотом головы следил за смычком виолончели вправо и влево.
