А если без любви не сможешь женской, так приезжай сюда, все верну. Только один приезжай, без матери.
Окоченевшая Дарья Сергеевна зашла в теплую комнату.
– Зинаида назначит вам травы, пусть пьет три месяца. – Анна переменилась в интонации, говорила отрывисто, строго, потом кивнула Славочке: – Выйди!
– Оставьте его, мама. – В голосе Анны звенело железо.
– Как оставьте? – Дарья Сергеевна оторопела. – Вы в своем уме, он же сын мой! Кому, куда, где я его оставлю? Да он кровиночка моя, жизнь моя. – Она залилась слезами.
– У вас муж есть, дочь есть, вот ими и займитесь. – Женщины встретилась глазами. Анна смотрела внутрь зрачков Дарьи Сергеевны. Но та выдержала взгляд и пошла в атаку, как боксер на ринге. Сжала зубы, налилась кровью:
– Никогда не оставлю. И никому не отдам.
– Да и черт с вами, езжайте домой. Лечение окончено.
Анна ела оливье, Зинаида суетилась, подкладывала ей на тарелку то огурчики, то маленькие бутерброды с сыром, то поджаренные тефтельки. Налила обеим по рюмочке, села рядом.
Обе выдохнули, выпили залпом.
– Ну что? Девчонку отрезала? – спросила Зинаида.
– Девчонку.
– А надо было мать.
– Да я б не выжила, если б мать отрезала. Видала, сколько силищи в этой стерве?
– Задавит она парня.
– Задавит. – Анна кивнула с набитым ртом. – Судьба у него красивая, его еще нам с тобой по телевизору покажут.
Сестры засмеялись, прожевывая тефтельки.
– Зато девочку спасла. Налей-ка мне еще водочки. Мамаша эта ее б со свету сжила по-любому.
– Анна наколола на вилку огурчик, уставилась на него и загрустила. – Детей только у него не будет. Род заканчивается. А жаль. Красивый пацан. Породистый.
Дарья Сергеевна возвращалась с сыном к Степану по дороге вдоль поля. Марсианский закат отражался в лужах и стеклах домов с другой стороны.
– Мам, красиво здесь, да? – первый раз за несколько месяцев очнулся Славочка и по-детски шлепнул ногой по луже, разбрызгивая закат. – Так есть хочется. Мам, а ты утром вареники делала, да? В сенях пахло.
С вишней, мам?
Дарья Сергеевна остановилась, взглянула сыну в исхудавшее лицо. В глазах ее стояли слезы. За долгие мучительные полгода он ни разу не попросил есть. В кожаном ремне каждую неделю нужно было делать новую дырку, ближе к центру, чтобы брюки хоть как-то держались на тощих бедрах. Куртка висела на нем, как на пугале, сделанном из старой швабры.
Она взяла его лицо в свои руки и, всхлипывая, стала покрывать поцелуями.
