Он встал с дивана, сел за кухонный стол, взял руку ЛидьВасильны, перепачканную в муке, и прижался к ней губами.
– Чесслово, Лидусь, закодируюсь. Как раньше. Что там, в мире-то, творилось все это время?
– Кречет взял четверых учеников. А еще его назначили директором филармонии.
– Славку? Да ладно, он же творец, не чиновник. Зачем согласился?
– Не знаю, устал, наверное, по гастролям разъезжать. В зрелости, знаешь, нужно вовремя становиться начальником, а то будешь у какого-нибудь бездаря служить на побегушках. – ЛидьВасильна ловкой косичкой из теста запечатывала пирог.
– Видишь, Лидуся, а я даже на побегушках ни у кого задержаться не могу.
– Другой ты какой-то, Костя. Ценности у тебя другие, да и ответственности ни за кого не несешь. Не нажали в тебе эту клавишу, струну эту не настроили. Ведь, наверное, и дети у тебя есть по всей Москве, а ты даже и не знаешь.
– А у тебя, Лидусь, почему детей нет? – спросил Костик.
– Сначала на карьеру мужа работала, репетиции, концерты, гастроли. Потом, когда он с инсультом слег, за его жизнь боролась.
А свою, похоже, упустила. – ЛидьВасильна натянула стеганую варежку и поставила пирог в духовку. – А давай из детдома ребенка возьмем?
– Ты с ума сошла, – вздрогнул Костик. – Чему я детей могу научить?
– А чему ты их в музыкалке учил?
– Ничему, как видишь. – Костик налил в глубокую икеевскую тарелку борщ и взял из холодильника сметану.
ЛидьВасильна осеклась. После того как на него накропали жалобу в Министерство образования и все педагоги на собрании проголосовали за его профнепригодность, Костик на месяц ушел в запой.
Особенно жаль ему было расставаться с Никусей – странным человеческим существом, которое своим протестом к устоявшимся порядкам вызывало у него острую нежность. Если бы ему дали возможность выбрать себе ребенка, он, не задумываясь, остановился бы на Нике. Ее мама Костику тоже нравилась. Это была та же Никуся, только помудревшая, набившая шишек и пережившая с десяток перевоплощений. Костик видел в ней надлом, и это ее волнительно приближало.
Как если бы на бирке недоступной фирменной вещи стояла долгожданная уценка. Она единственная, кто выступил против Костикового увольнения, но ее голос уже ничего не значил.
– Мне безумно жаль, – сказала она на последнем занятии. – Вы чувствовали Нику как никто. Она будет тосковать. И я тоже.
– Выходите за меня замуж, – ответил Костик.
– Я замужем.
– Я буду носить вас на руках.
– Мой муж носит, – она запнулась, – тоже носил меня на руках.
