И с каких пор я должна спрашивать разрешение для совершения самых обыденных действий? Ты же не спрашиваешь моего разрешения и шатаешься по притонам в поисках приключений, когда семью рвет на части.
Я почувствовал, как в голову со всей дури ударила ярость. Каждое ее слово было одновременно и заслуженным, и несправедливым. Сам не понял, как схватил ее за горло рукой и прошипел:
— Нет, ты не моя раба, Марианна. Ты моя жена. И должна в точности делать так, как я говорю. Потому что ЭТО — не моя блажь. В первую очередь, я забочусь о твоей безопасности, понимаешь? — Я слегка сжал руку и продолжил.
— Ты моя жена, и значит должна слушаться меня. Беспрекословно. И мне глубоко наплевать, отец, мать, брат или сестра. А тем более, подруга. Если я сказал, ни с кем и никуда, то будь добра — слушайся.
Она опешила от моих слов и со всей силы вцепилась в мою руку. Ее буквально трясло от злости:
— Я твоя жена, но я не вещь, Ник. Запрещая, объясни почему, возможно тогда я послушаюсь. А сейчас ты пьян.
Отпусти. Ты делаешь мне больно.
Верно, малыш, я пил. Хлестал виски в самолете, стараясь заглушить в себе последние остатки того, что люди называют совестью. Так как отчетливо представлял себе, что нас с тобой ждет дальше.
Усмехнулся, но все же ослабил хватку:
— Больно, Марианна? Брось, ты отлично знаешь, КАК я делаю больно. А это, — я снова нажал на шею, — это же так… ни о чем… Я просто хочу, чтобы ты знала, если я что-то запрещаю, значит на это есть причины. Важные причины.
И если я не раскрываю тебе их, то значит и не надо, чтобы ты знала. Просто выполняй мои требования, и у нас не будет никаких проблем. — Наклонился и издевательски провел языком по ее губам. — А сейчас, малыш, лучше зайди в дом.
Только отвернулся, чтобы уйти, как услышал презрительное:
— Не смей ко мне приближаться после своих шлюх.
Проигнорировав замечание о шлюхах, я резко развернулся к ней и вздернул бровь:
— Даже так?
— Меня тошнит от тебя. Я видела тебя с ней.
Не считай меня покорной идиоткой, Мокану."
"В ее голосе слышались слезы, но моя девочка сильная. Она не срывалась, хоть и тряслась от злости и обиды. А я все сильнее сжимал руки в кулаки, сдерживая себя от желания прижать ее к себе и успокоить, уверить, что нет никакой другой женщины, что она может выходить куда угодно, как раньше, когда достаточно было лишь предупредить меня по звонку о своих перемещениях. Пришлось задушить в себе внезапный порыв.
